— Хитрый вы, Иван Павлович. Умеете убеждать.

— Это не убеждение, — серьёзно ответил Петров. — Это обязанность врача. Я не могу рисковать вашей жизнью.

— Ладно, черт с вами, — сдался Рыбаков. — Уговорили. Уж кого, если не вас слушать? О вас газеты пишут! Завтра поеду в лабораторию, сдам всё, что скажете. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы сами будете смотреть результаты. Я не доверяю никому, кроме вас.

— Обещаю, — кивнул Петров. — Я сам.

Он взял лист бумаги, лежащий на столике, и быстро написал несколько строк.

— Вот список того, что нужно сдать: общий анализ крови, анализ желудочного сока, кал на скрытую кровь. Всё это можно сделать в лаборатории при Первой Градской. Я позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — Рыбаков взял бумагу, сложил и убрал в карман домашнего сюртука.

— А пока, — Петров открыл свой саквояж и достал несколько пузырьков с порошками и настойками, — вот что я прописываю вам на первое время. Это обволакивающие средства, они уменьшают боль. Вот это — для снижения кислотности. Принимать строго по расписанию, которое я напишу. И диета. Я напишу вам список того, что можно есть, а что нельзя.

Рыбаков слушал, кивал, но было видно, что он относится ко всему этому с лёгкой иронией — как к ритуалу, который нужно выполнить, чтобы от него отстали.

— Антон Антонович, — сказал Петров, перехватив его взгляд, — я понимаю, что вам кажется, будто всё это бесполезно. Но я прошу вас: доверьтесь мне. Хотя бы на неделю. Выпейте лекарства, посидите на диете. Через неделю я приеду с результатами анализов и скажу, что делать дальше.

— А если мне станет хуже? — спросил Рыбаков.

— Если станет хуже — звоните мне в любое время дня и ночи. Я приеду.

Рыбаков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли благодарность.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Честное слово, попробую.

Петров поднялся, застегнул саквояж.

— Тогда до встречи через неделю, Антон Антонович. Берегите себя.

— Спасибо, Иван Павлович, — сказал Рыбаков, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали.

— Не за что, — ответил Петров. — Это моя работа.

* * *

Иван Павлович вернулся в Москву уже глубокой ночью. Машина, которую выделил Семашко, мягко катилась по пустынным, мокрым от вечерней оттепели улицам. Город спал, только редкие фонари бросали жёлтые круги на тротуары, и где-то вдалеке, за домами, светились окна паровозного депо — круглосуточная работа, которая не останавливалась ни на минуту.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. В квартире было тихо, пахло молоком и чем-то сладким — Анна Львовна, видно, напекла блинов к его приезду, но они уже остыли, стояли на кухне под чистой салфеткой. На столе лежала записка, вырванная из тетрадки: