— Оспа, — повторила Анна Львовна. — Я слышала, что в городе есть случаи, в газете читала.

— Есть, — кивнул Петров. — Не значительные конечно, все под контролем. Но все равно… Я договорился с главным врачом детской больницы, чтобы нам сделали прививку. И ещё — от дифтерии. Сыворотку введут, это надёжная защита. Тоже очень важно.

Анна Львовна вздохнула, села напротив, положила руки на стол.

— И все же я могла бы и сама съездить, — сказала она тихо. — Ты на работе, у тебя столько дел…

— Ты ещё слаба, — перебил он. — Роды прошли тяжело. Кесарево сечение — это не шутка. Тебе нужен покой, а не тряска по московским улицам. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

Она хотела возразить, но он взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза.

— Анна, послушай. Я хочу сам отвезти её, сам побыть с ней. Я отпросился. Семашко понял. Это важно для меня. Понимаешь?

Она помолчала, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты любишь её, и я тебя люблю».

— Хорошо, — сказала она. — Езжайте. Но только осторожно. И не забудь взять пелёнки — вдруг она намочит.

— Возьму, — пообещал он.

Через час они уже сидели в машине — стареньком «фордике», который Петрову по такому случаю выделили в наркомате для служебных поездок. Лилия лежала в корзинке на заднем сиденье, закутанная в тёплые одеяла, и спала, ничего не подозревая. Петров сидел за рулём, чувствуя, как внутри него разливается странное спокойствие — он вёз свою дочь в больницу. Впервые. И это было волнительно и немного страшно.

Детская больница на Пироговской улице. Иван Павлович вошел внутрь и вдруг понял, что явился сюда не как врач. Впервые, наверное, за все время. Он понёс Лилию осторожно, прижимая к груди, стараясь не разбудить. Корзинку он оставил в машине — так было удобнее, — и теперь шёл по длинному, светлому коридору, разглядывая номера на дверях.

В приёмном покое его встретила пожилая медсестра в накрахмаленном чепце. Она мельком взглянула на ребёнка, на Петрова, потом на бумаги, которые он протянул, и кивнула:

— Проходите, товарищ Петров. Доктор Кузьмин уже ждёт вас. Седьмой кабинет, на втором этаже.

Иван Павлович поблагодарил, поднялся по лестнице. На втором этаже было тихо, лишь где-то вдалеке слышался детский плач — не громкий, скорее усталый, привычный. Стены здесь были выкрашены в светлый, почти голубой цвет, и на них висели плакаты с изображениями яблок и апельсинов — напоминание о здоровом питании, которое сейчас, в не самые сытые времена, казалось почти насмешкой.

«Но ничего, — подумал про себя Иван Павлович. — С голодом беда уже решилась. Как только разойдется в массы наша разработка будет легче, гораздо легче».