Крамм прищурился, взял снимок поближе:

— А накопитель где?

— Пока не вскрыт. Но по направлению потоков он должен быть в подвале мастерской. Нужен ордер на полноценный осмотр и группа поддержки.

Начальник откинулся на спинку кресла, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость — та самая, которую люди обычно прячут за безупречной выправкой.

— Ордер — это бумаги. А бумаги требуют оснований. Пока у тебя есть только снимки и теория. Где прямой вред? Где пострадавшие, которые могут дать официальные показания?

Эдан сжал зубы. Он знал этот тон: «принеси труп, тогда поверим». Но он также знал, что вред от перекачки не всегда виден сразу: он копится, как пыль в углах, и потом обрушивается — в виде вспышек агрессии, поломок, «самоубийств» бытовых чар, когда вещь сгорает от перегрузки.

— Я могу собрать показания. Есть люди, которые покупали предметы из этой сети и потом чувствовали опустошение. Есть косвенные признаки: изменение атмосферы района, рост мелких аномалий.

Крамм снова постучал пальцами — на этот раз чуть быстрее:

— Косвенные признаки у нас каждый квартал. Если хочешь, можешь вести дело в статусе «предварительная проверка». Но без громких заявлений. И без привлечения гражданских.

«Гражданских» — это он про «Паузу», про Миру, понял Эдан. Ему захотелось возразить, сказать, что именно такие «гражданские» точки — как «Пауза» — и показывают, как должно быть: бережно, с осознанностью. Но он сдержался.

— Понял. Буду собирать доказательства.

Крамм уже переключился на экран монитора, давая понять, что разговор окончен:

— Держи меня в курсе. И… не увлекайся. Иногда вещи просто ломаются.

Эдан вышел из кабинета с ощущением, будто прошёл сквозь холодный душ. Он достал телефон и набрал короткий текст: «Можно зайти? Есть новости». Ответ пришёл почти сразу: «Конечно. Чайник сегодня тихий, но мы справимся».

В «Паузе» было уютно и немного нервно: Марна расставляла чашки с такой энергией, будто хотела вытрясти из них всю накопившуюся тяжесть; Лира репетировала мелодию, в которой то и дело сбивалась на тревожный ритм; Орин протирал стойку с преувеличенной тщательностью. А Мира… Мира стояла у окна и пыталась поймать ту самую твёрдость в голосе, которую вчера смогла на секунду ощутить с гостем. Она повторяла про себя: «Я слышу тебя, но сегодня мой ресурс на нуле. Давай вернёмся к этому завтра». Слова уже не казались такими чужими, но произносить их вслух всё ещё было страшно.

Когда вошёл Эдан, все будто выдохнули: его собранность действовала как якорь. Он сел за стойку, положил на столешницу папку — ту самую, с которой ходил к начальству.