— Кровь — это река жизни, — говорил я, глядя в их распахнутые глаза. — Она разносит еду и воздух по всему телу. Если реку перекрыть — земля высохнет. Если пережать артерию — рука омертвеет.

Я видел, как меняются их лица. Сначала — недоверие, страх. Потом, с каждой фразой — любопытство. Они начинали щупать свои руки, ребра, прислушиваться к стуку сердца. Они впервые осознавали себя не как данность, а как механизм, который можно понять.

— Тимофей, иди сюда, — позвал я.

Тимофей вышел к доске.

— Покажи им, где у человека главные трубы проходят. Жилы, артерии.

Тимофей, смущаясь поначалу, но потом войдя в роль, начал показывать на себе и на мне.

— Вот здесь, на шее, — он приложил пальцы к сонной артерии. — Чуете, бьется? Это главная дорога в голову. А вот здесь, под мышкой… А здесь, в паху…

Дети повторяли за ним, тыкали пальцами в свои шеи, запястья.

— Ой, бьется! Живое! — восторженно пискнула какая-то девчушка.

— Бьется, — кивнул я. — Пока бьется — человек жив. А наша задача, задача лекарей — сделать так, чтобы оно билось как можно дольше.

* * *

Теория — это хорошо. Но мне нужна была практика. Мне нужен был отсев.

Через неделю я устроил «экзамен». Попросил Марфу на кухне не выбрасывать внутренности от поросенка — сердце, печень, легкие. Сложил все это в таз, накрыл тряпкой и принес в класс.

Запах в помещении сразу изменился. Потянуло сырым мясом и кровью.

— Кто хочет стать лекарем? — спросил я прямо. — Кто хочет уметь спасать людей, как я спас Михея? Кто не боится грязи, крови и боли?

Руки подняли почти все. Еще бы — лекарь у них ассоциировался со мной, с авторитетом, с чистой одеждой и уважением.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда смотрите.

Я сдернул тряпку с таза.

Реакция была мгновенной. Две девочки брезгливо отвернулись. Один мальчишка позеленел. Остальные отшатнулись.

Но не все.

Я внимательно следил за глазами. Мне нужны были те, кто не отвернулся. Те, в чьих глазах было не отвращение, а интерес.

Ванька, сын того самого рыжего бородача, который поначалу был против школы, даже привстал с лавки, вытягивая шею.

— Это чье? — спросил он деловито.

— Поросячье, — ответил я. — Похоже на человеческое. Очень похоже.

Я взял в руки сердце — скользкое, бурое, с обрезками сосудов.

— Вот это — мотор. Видите дырки? Это клапаны. Сюда кровь входит, отсюда выходит. По тем самым артериям, которые вам только что Тимофей показывал, где вы пульс чувствовали.

Я передал сердце Ваньке.

— Держи. Не бойся.

Класс замер. Ванька взял орган двумя руками, осторожно, как драгоценность. Он не поморщился. Он рассматривал.

— Тяжелое, — сказал он. — И плотное. Как резина.