— Господин следователь, вы разве не видите, что меня пытаются подставить?! — яростно прошипел я, раздувая крылья носа. — Я свои перчатки ещё вчера где-то потерял. А может быть у меня их из кармана вытащили! В столице таких умельцев хватает.

— Юноша, я по опыту знаю, что иногда то, что видишь, и оказывается истиной, — устало ответил мужчина и потёр лоб. — Где вы были приблизительно два часа назад?

— В общежитии. Это может подтвердить мой брат, да и ещё кое-кто из студентов. Я ходил в уборную и меня видели в коридоре, — отбарабанил я, лихорадочно пытаясь разобраться в ситуации.

— Мы проверим ваши слова, сударь. А пока сделайте милость, пройдитесь со мной, — попросил следователь, вставая со скамеечки.

— В отделение, да? — хмуро спросила я и после его кивка жадно добавил: — А что говорит баронесса? Она видела своего мужа?

— Я не должен рассказывать вам об этом, — заявил Никифор Фомич, потопав к дальним воротам парка. Я послушно пошёл за ним, ощущая на себе удивлённые взгляды не разошедшихся студентов. Следователь же неожиданно продолжил говорить под мерный хруст снега под ногами: — Не должен, но всё же расскажу. Всё-таки эти убийства смущают меня своей прямолинейностью. Ладно одно, но два…

— Вот и я о том же! — горячо выдал я, косясь на мага, доставшего курительную трубку. — Меня хотят подставить! Это же очевидно!

Он бросил на меня задумчивый взгляд и стал рассказывать, набивая трубку табаком:

— Госпожа Мария, по её же словам, ненадолго вышла из снятой мужем квартиры, дабы совершить вечерний променад. А когда она вернулась — её супруг уже лежал в прихожей. Дверь квартиры была открыта, а подле тела валялась хорошо известная вам перчатка. Соседи ничего не слышали, кроме скандала, который ранее учинили супруги Штокбраун. Рассказать, что стало яблоком раздора?

— Не надо, — буркнул я, повесив голову и надолго замолчав.

Как оказалось, жоподробительная ситуация и вероятность загреметь в тюрьму очень способствуют мыслительной деятельности. Моё серое вещество разогналось до скорости света, чтобы потом не думать, как поднять уроненное мыло и не отвечать на вопрос про вилки.

Правда, работу моего мозга на некоторое время прервал допрос в отделении, когда мы с Никифором добрались до него на полицейском автомобиле.

Меня около часа мурыжили вопросами, а затем поместили в одиночную камеру. И надо сказать в весьма просторную и удобную. Она больше напоминала чулан, чем тюремные застенки. И явно была предназначена не для простолюдинов. В ней даже оказалась более-менее приличная кровать. Вот на неё-то я и упал, закинул руки за голову и продолжил по крупицам просеивать дела минувших дней. Я сопоставлял, вспоминал лица и прикидывал кому удобно моё нынешнее положение.