Герман задрал голову. Даже через щель было видно границу между владениями учёных и общественным пространством — массивное такое утолщение на стенке трубы, что-то вроде валика, который ещё и переползти как-то будет нужно. Время от времени утолщение на трубе скрывалось за жёлтоватыми клочьями тумана. Сейчас, при сильно повышенной гравитации, расстояние всего в триста метров маленьким не казалось. Тем более что удобной лестницы что-то не наблюдалось. Хотя должна быть — как-то ведь по этой трубе передвигаются во время обслуживания?
Перед глазами вдруг появился счётчик. Видно, недобитый имплант напрягся, и выдал-таки важную для спасения пользователя функцию. Только почему-то о пятнадцати минутах речи не шло. Если верить счётчику, у Германа оставалось всего одиннадцать. Стоять и недоумевать точно некогда. Герман двинулся в сторону. Сообразил, что что-то мешает, только теперь вспомнил о девчонке — учёной. Оказалось, держать её больше не нужно. Теперь она сама изо всех сил вцепилась ему в локоть. «Высоты, что ли боится?» — подумал Герман. Времени на уговоры не было, да и как её уговоришь, если она всё равно не услышит? Парень так и двинулся туда, где как ему показалось, из-за клочьев тумана выглядывает какая-то неровность, волоча за собой учёную. «Может, оно мне и кажется, но других вариантов всё равно нет».
Карниз, или что это за приступок, на самом деле был достаточно широким. Сантиметров сорок. Однако это на высоте пару метров он достаточно широкий, а когда стоишь над сине-зелёной бездной, в глубине которой иногда что-то тревожно вспыхивает, очень хочется, чтобы он был пошире. Хотя бы метров на десять. Тем более, это не космос. Ветер дует так сильно, что, кажется, стоит только отлепиться от стены — унесёт. Ещё и девчонка едва переставляет ноги. «Чего у неё имплант, эмоциональные пики не сглаживает?» — думал Герман, тревожно следя за счётчиком на периферии зрения. Минута уже прошла, осталось всего десять.
Это всё же оказалась именно лестница. Узкая, неудобная, но с поручнями. Вполне можно пользоваться. Только если у тебя обе руки свободны. Учёная отпускать его не хотела отчаянно. Парень силой сорвал одну её руку со своего запястья. Положил на поручень. Со второй дело пошло легче — девчонка сама ухватилась и шустро полезла по ступенькам. Герман — следом.
Стоило начать двигаться вверх, и силы начали стремительно уходить. Ещё и адреналиновый шторм вдруг неожиданно закончился, сменившись не апатией даже, а лёгким весельем и расслабленностью. Как после бутылки шампанского. Чего-чего, а лезть куда-то, преодолевая себя, казалось совершенно ненужным. Ещё и цифры на периферии зрения, отсчитывающие обратный отсчёт задёргались, начали убывать ещё быстрее. «Ну, правильно, — подумал Лежнев. — Я ж двигаю ручками и ножками, да ещё при повышенной гравитации, вот запасы кислорода и тратятся. Забавно! Чёртов имплант! Всё-то мне забавно. Зато голова почти не болит!» — с этом состоянии хотелось во всём находить хорошее. Голова болеть действительно перестала, зато кружилась теперь гораздо сильнее. Герман зажмурился даже, но помогло не особенно. Так и перебирал ногами и руками. Настроение опять сменилось — теперь пришло время заниматься самобичеванием. Полезли дурные мысли. Действовал он глупо. Можно ведь было как-нибудь договориться! Ещё и девчонку, которая точно ни в чём не виновата, чуть не угробил. А может, и угробил — не факт, что они успеют добраться! Оценить расстояние до цели не представлялось возможным — стоило открыть глаза, как голова начинала кружиться ещё сильнее. Того и гляди стошнит, хотя и нечем уже, вроде бы. В закрытом наглухо, плотно облегающем тело и лицо комбинезоне — смерти подобно.