В какой-то момент стало ещё хуже. Двигаться стало тяжелее. Лежнев сначала решил, что это очередные шалости пошедшего в разнос организма, потом сообразил — наклон лестницы меняется. Если раньше парень лез по вертикальной стене, то теперь наклон стал отрицательным. В комбинезоне были какие-то устройства, позволяющие держаться, но всё равно стало ещё тяжелее. Ноги и руки будто чугунные — стоит оторвать от поручня или ступеньки, как конечности с неудержимой силой оттягивает вниз. Вернуть их к новой ступеньке адски сложно.

Счётчик закончил отсчёт уже после того, как наклон стал положительным. Резко стало не хватать воздуха. Он вроде бы ещё дышит, но надышаться не может, а перед глазами всё больше разноцветных пятен. Лежнев упорно продолжал переставлять ноги и руки, сам не понимая, зачем. Он ведь не сможет найти техническую дверь, и заставить учёную его открыть — тоже. В какой-то момент Германа что-то дёрнуло в сторону, он ещё успел почувствовать, что падает, и потерял сознание.

Очнулся от боли. «Опять у меня всё болит», — мелькнула привычная мысль, ещё до того, как он окончательно пришёл в себя. Потом пришли воспоминания, и стало не до боли. Парень распахнул глаза, и обнаружил себя лежащим в каком-то тёмном помещении прямо на полу, судя по тому, что спине и, особенно разбитому затылку твёрдо. Воздух есть. Гравитация нормальная. Имплант по-прежнему работает криво — хочется убивать и плакать одновременно.

— Я пытаюсь проанализировать свои действия, и выходит, что я сошла с ума. Скажи, твоё безумие заразно?

Сначала он услышал голос, потом в поле зрения вплыло лицо. Учёная — технофанатик смотрела на него укоризненно, отчего к гневу и печали добавилось ещё и раскаяние.

— Вообще, да, — честно признался Герман. — Я обычно дурно влияю на людей, с которыми долго общаюсь. Но на тебя ещё не должен был, мы недостаточно знакомы. В чём оно у тебя проявляется?

— В том, что я тебя не оставила снаружи, когда открыла дверь в технические помещения. По всей видимости, это результат работы твоего импланта. Он всё ещё отправляет в эфир сигнал о том, что ты принадлежишь моему народу, и я инстинктивно делаю всё необходимое, чтобы тебе помочь. И это при том, что мой имплант гораздо совершеннее, чем твой, и действует намного мягче.

— Это почему такая несправедливость? — уточнил Герман.

— Тут как раз всё очень справедливо. Я — научный работник. Давно известно, что интеллектуальную работу гораздо лучше выполняют те, у кого эмоциональная коррекция снижена до минимума.

Всё это было очень интересно, но нужно было вставать. Не хотелось совершенно. Кажется, чёртов имплант совсем пошёл в разнос. Слишком много эмоций, и слишком разные. «Это мне наказание», — понял Герман. Он вдруг сообразил, что примерно также себя чувствовали те киннары, которых свела с ума рехнувшаяся система управления. Теперь парень на своей шкуре понял, как сходят с ума от бури разных, не сочетаемых друг с другом гормонов. Держался пока только потому, что понимал — это временно. И это неестественно, на самом деле не он грустит, веселится, злится и боится одновременно, а клятая железка в голове.