Старик потребовал от Чана проводить его младшего сына до секретной станции, куда тот ломанулся с какими-то историями про мутантов и спальную ветку. Чан согласился, потому что три тысячи рублей — деньги, а деньги в метро решают, жив ты или нет. Правда, сначала ему пришлось выкручиваться из передряги с погранцами на «Пиратской», где рыжего охранника чуть не довёл до инфаркта холостым выстрелом из обреза, а потом ещё и отхватить по башке от четверых громил на «Пушкинской» — за базар, за мамку, за то, что вообще появился не в том месте. Старик, оказавшийся отцом младшего сына и того самого рыжего пограничника, — вытащил Чана из этой заварушки, напоил обезболивающим и, проглотив сказку про напарника и УАЗик, выделил ещё три штуки и личного провожатого для себя. Провожатый, рыжий Толя с часами-компасом, не дошёл до «Советской» — Чан решил, что часы ему нужнее.

Теперь Чан сидит в ночлежке на «Советской», пересчитывает почти восемь тысяч, нюхает чистый комбинезон и думает, как бы так свалить к утру, пока старик не сообразил, что сын его валяется в тоннеле с проколотой рожей. Станция эта — крепость: кирпичные дома под потолком, узкие улочки, выход на поверхность, который держат сталкеры как наёмники, а не как вольные охотники за тушняком. Чан помнит, как сам шмонал магазины наверху, когда это ещё было ремеслом, а не службой. Помнит и то, как провалился в щель, потерял УАЗик, залез в чужой сарай за пультом и убил пятерых людей — четверых из них просто так, потому что показалось. Потом ещё раз показалось, и он вернулся добить пятого. Такой у него характер: сначала действует, потом думает, потом снова действует, уже не думая....