Свет гаснет в клубе, и Алексия оказывается в темноте не одна. Чужое дыхание у самого уха, руки на её теле, запястье в чужом захвате — она успевает лишь взвизгнуть, прежде чем зеркало над раковиной встречает её лбом. Это начинается не с пролога, а с тела: с мурашек, с отказавших лёгких, с отчаянного шёпота о том, кем она является, — шёпота, который никого не останавливает. Потом приходит утро, и она снова Алекс: студентка-математик, репетитор, владелица пушистых тапочек и кота по имени Генрих. Но тьма оставляет шлейф. Чёрная машина на остановке, тонированные стёкла, взгляд, который она чувствует сквозь капюшон — всё это тянется за ней в февральский день, в аудиторию, в обычную жизнь, где она привыкла быть невидимой.

Алексия умеет считать: пять тысяч на олимпиаду, пятьдесят тысяч за победу, ноль на карте после отменённых занятий. Она умеет менять имена, уезжать из деревни, не отвечать матери, когда та просит денег на сигареты отцу. Но она не умеет отвечать, когда к ней подсаживается Яромир Томский — новенький с татуировкой-розой на шее, с голосом, от которого выступают иголки по коже, с чёрной машиной, которая ехала за ней по всему городу. Она не умеет объяснить, почему убегает с пар, забывает ручки, не может произнести своё имя вслух. Её сила — в цифрах, в предельных свойствах, в точности интеграла. С людьми же она теряется, как четырнадцатилетняя девочка, которую позвали погулять ради смеха....