Марк решил, что умрёт, если не встанет. Он лежал на соломе, в чужом, истощённом теле пятнадцатилетнего мальчика, и слушал, как за дверью скрипит железный засов. В комнату вошёл старик с миской в руках, от него пахло полынью и скисшим вином. Он приложил ладонь к лбу Марка, проверил пульс, сменил кровавую повязку на затылке. Не спросил ни об одном из тех слов, что вырвались из горла больного во сне. Просто поднёс к губам горький отвар и приказал выпить до дна. Потом сказал, что граф стоял у порога, послушал, как сын бредит, и ушёл. Что брат Дитрих принёс яблоко. А Арнольд даже не зашёл.

Марк — или тот, кто теперь внутри его черепа — пришёл в это тело из другой жизни. Он помнил визг тормозов на московском асфальте и последний холодный удар о мокрый бетон. Он знает, как закалить железо до прочности стали и как выстроить из крестьян боевой порядок. Но всё это осталось в памяти взрослого историка, который теперь заперт в костях умирающего подростка. Он хочет одного: выжить достаточно долго, чтобы этот мир перестал быть для него смертельной ловушкой. Но тело предаёт его при каждом движении, а чужие воспоминания просачиваются в сознание, как ледяная вода из лопнувшей трубы — яблони, северный ветер, чей-то крик снизу, падение вниз, удар корня по затылку....