Виктор Краснов умер в шестьдесят пять лет на заводском станке в Германии — и проснулся двадцатишестилетним токарем в тольяттинской общаге 1977 года. Он помнит обе жизни: советскую молодость, которую прожил, и немецкое изгнание, которое ещё впереди. Завод, который он видел разваленным из-за рубежа, сейчас ещё стоит целый — но каждый люфт в суппорте, каждый кривой резец, каждый час простоя уже тащит его ко дну. У Краснова нет статуса, нет связей, нет права даже поднять голос — только третий разряд, молодые руки и голова, набитая двадцатью пятью годами немецкого производства.

Он начинает с мелочи: перетачивает один резец, показывает это соседу, слушает старика, который тридцать лет хранил знание в тряпке на нижней полке. Каждый правильный шаг невидим системе, которая наказывает за инициативу, но Краснов знает: у него четырнадцать лет, чтобы вытянуть завод из болота, пока не поздно. И он не знает, хватит ли этих лет, чтобы самому не утонуть раньше времени.