На его макушку требовательно легла чужая ладонь, и молодой тан поспешил склонить голову, уронив взгляд в пол, ибо такова была традиция, и он не должен был ее нарушать.

— Ты многого не знаешь, — ровно сказал отец, и его слова, прозвучавшие в тесноте рабочего кабинета, отчего-то показались Альнбару излишне тяжелыми и громкими, как грохот камней во время обвала. — Сегодня ты официально стал главой рода, и теперь именно от тебя зависит, в какую сторону он будет развиваться. Но по факту сегодня ты приобрел лишь ритуальный венец…

Сильные пальцы в его волосах сняли и небрежным движением отбросили в сторону узкий, созданный из редкого и дорогого сплава обруч, который таны рода Расхэ надевали лишь раз в жизни.

Ритуальный венец обиженно зазвенел, ударившись о каменный пол. Но Альнбар не рискнул проследить, куда укатился один из незыблемых символов его рода, который веками передавался из поколения в поколение веками и хранился как зеница ока.

— Как ты ужезнаешь, в каждом из родов существует ритуал передачи власти, — тем временем тяжело уронил бывший тан, сильнее надавив на и без того низко склоненную голову сына. — Но в большинстве случаев он достаточно формальный. Тогда как в нашем роду старые практики сохранились в полном объеме, поэтому мы проводим его именно так, как надо и как было завещано предками. Именно поэтому каждый из нас имеет такую силу. Именно благодаря этому главы нашего рода всегда имели больше знаний и власти, чем кто бы то ни было другой.

— Терпи, — сухо велел тан Горус, впиваясь пальцами в волосы и сдавливая голову сына так, что тот скрипнул зубами. — Боль — это плата. Чем ее больше, тем сильнее ты станешь. Поэтому не разочаруй меня, сын. И доведи ритуал до конца.

Альнбар Расхэ не рискнул спросить, что конкретно имеет в виду отец и в чем суть ритуала передачи власти, через который проходит каждый глава рода, но о котором, кроме действующего тана, никто и ничего не знал.

А потом ему стало не до вопросов, потому что от ладони отца к нему пришло сначала обычное тепло. Потом это тепло превратилось в жар. Но почти сразу вместо жара молодого тана окутало самое настоящее, бешено ревущее и больно кусающееся пламя, хотя на самом деле никакого огня рядом не было, и он горел не снаружи, а изнури. Но при этом горел так, что, казалось, у него сейчас плоть с костей осыплется и устелет пол в кабинете тонким слоем свежего пепла.

Боль оказалась такой, что тан и рад был бы закричать, да только горло перехватило болезненным спазмом. При этом горел он уже весь, каждой клеточкой своего тела, каждой косточкой. Горел, но почему-то не сгорал. И от этого становилось еще хуже. Если бы он просто прогорел дотла и тут же умер, с болью его бы это в конце концов примирило. Просто потому, что со смертью любая боль должна будет уйти.