объекта. А ни того, ни другого никто на самом деле не видел – они только в этой двойной бухгалтерии и возникают. В наших бухгалтерских книгах. И Деньков постучал себя по голове. – И вот тогда я постиг, – продолжал он, – какое яблоко Адам скушал. Что есть добро и зло? Это как приход и убыток. Но чей – совершенно непонятно. Когда ставишь свою двойную бухгалтерию на аудит, там сплошные фирмы-прокладки, причем все без исключения – однодневки. – А кто тогда мы сами? – Я же говорю, криминальные банкиры. Черные бухгалтеры при этой двойной бухгалтерии. Возникаем вместе с ней – и с нею же исчезаем. Такие же ненужные и призрачные, как она, но нагло высасывающие весь ресурс. Вот это и есть мы с тобой, братец – и особенно в тот миг, когда пьем вино за двадцать ка… – Понимаю, – сказал я. – Божий рай, откуда человека выперли – он ведь был из простоты. Она до сих пор с нами. Любое чувство, всякое переживание в своей чистоте – это дар божий. Цветочек, который Господь для нас с тобой специально вырастил. Если принимать и отпускать каждый лепесток так как он прилетает и улетает, это и будет рай. Но мы в своем ослеплении залили все бетоном, открыли на бетонном пустыре офис и стали вычислять курс обмена, хотя все меняется само и ни о чем нас не спрашивает… Адам с Евой, когда их из рая прогнали, никуда не уходили. Если бы ушли, могли бы вернуться. Они, как просрались после змееинтеграции, увидели на месте рая ад. И появилось все вот это… Деньков обвел рукой гостиную. – Ладно, – сказал я. – Что дальше-то было? – Дальше… Понял я, что Господь меня своей любовью согрел и высокой мыслью надоумил. Хотел я от него спрятаться в придурковатой сложности, а он впустил меня в свою добрую простоту. Собирался от него удрать на своем тренажере, а на деле к нему вернулся… Долго я плакал, как это понял, и вся душевная грязь из меня с теми слезами вышла. Взял я вторую икону и поставил с другой стороны тренажера. Перед рулем. – А почему первую туда не поставил? Зачем их две? – А затем, – ответил Деньков, – что не могу я как потомок Адама не убегать от Господа. Ежесекундно согрешаю самим способом своего умственного бытования – и изгоняюсь за то из рая. Таков мой удел. Но я могу другое – после каждого падения к Господу возвратиться. Тут же и немедленно. Нехитрый символизм этого устройства стал мне наконец понятен. – Бог про нас помнит? – усмехнулся я. – Немцы говорили, он умер. А евреи считают, что он нас проклял. – Бог нас не проклял и не покинул. Просто мы теперь как малые планеты. Убегаем от солнца,