Это меня не удивляло, потому что при перемене личины менялось и все мое телесное естество. Ромуальдо имел значительно большую любовную снасть чем та, что была у Эскала, поэтому мне казалось естественным пользоваться для подобных утех его обличьем, тем более что перенестись во Флоренцию было секундным делом.

Однако болезнь Ромуальдо развивалась, и скоро из-за острого жжения мне стало трудно использовать его личину для телесных радостей – несмотря на всю его пригожесть и молодость. Это лишний раз показывало, как зыбко все мирское.

В маске Эскала было, конечно, известное удобство. Мне не приходилось искать юных красоток – они приходили сами на утренний прием в ванной. Но мера наслаждения, доступная Эскалу, была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо, и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.

Что есть человеческий удел? Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем… Впрочем, это отмечали еще античные мудрецы – обычно по дороге из кабака к мальчикам.

Насколько выше грязных и липких сладостей земли было спокойствие невовлеченного ума, познанное мною на рамах Чистилища! Я сомневался даже, что их уместно сравнивать.

Так чего тогда желать? Разве есть наслаждение или радость, которые не обернутся в скором времени болью?

Не могу сказать, что я ничего не хотел. Похоти то и дело озаряли поглотившую меня бездну своими зыбкими зарницами – но я уже не верил их обещаниям. Страсти обманывали, как рыночные цыгане: выдавали натертую ваксой клячу, скачущую от впрыснутого в нее клизмой вина, за игривую молодую лошадь.

Чего я, собственно, хотел?

Власти над миром?

Только не этого. Даже у веронского герцога была такая куча дел и забот, что они отнимали половину дня. Да и вечера редко бывали свободны: в Вероне постоянно возникали заговоры, и приходилось лично пытать заговорщиков. Насколько тяжелее станет эта ноша, когда под моей пятой окажется весь мир…

Богатство?

Чем больше твое стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться…

Вечная юность? В известном смысле она у меня уже была – вместе со своими непристойными радостями и французскими бедами. Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы еще впереди… Разве это благо?