трусы напали одновременно. Разве это честный бой? Разве не подлость со стороны Василькова? Самсонов готов был сколь угодно долго лить мед в уши Зубова, только бы тот побыстрей успокоился. Диктатор понимал — сейчас любое неосторожное слово, любой косой взгляд могут стать для него фатальными. Поэтому он старался изо всех сил, вкладывал всю свою изворотливость и красноречие в эту неприкрытую, бессовестную лесть. И похоже, старания Ивана Федоровича не пропали даром. Демид, слушая его, постепенно менялся в лице. Из глаз уходила дикая ярость, губы разжимались, морщины на лбу разглаживались. Он словно приходил в себя после приступа безумия, по капле выпуская из души скопившийся там яд. Молодой человек, услышав слова диктатора, действительно сделал над собой усилие и взял себя в руки. На какой-то миг он прикрыл глаза, медленно, размеренно вздохнул — и вновь обрел подобие внутреннего равновесия. Когда же Зубов вновь взглянул на Самсонова, его взгляд уже не пылал безумной жаждой убийства. Теперь он стал похож на себя прежнего — холодный, пронизывающий, но не смертоносный. «Ах ты старый лис, — подумал Демид, глядя на притворно улыбающегося диктатора. — Хитер, ничего не скажешь. Умеешь заговорить зубы. Но смотри, не обольщайся раньше времени. Придет день — и я напомню тебе этот разговор. Напомню сполна, с процентами…» Но вслух адмирал, конечно же, ничего подобного не сказал. Вместо этого он, помолчав с минуту, смерил Самсонова долгим, испытующим взглядом и медленно, веско произнес: — Да, я первым вышел из боя, но только потому, что один из моих соперников предложил прекратить наше затянувшееся сражение. Не из трусости, не из слабости, но из уважения к достойному противнику. Васильков, при всей своей дерзости, все же понимает и чтит воинскую честь. Он осознал, что дальнейшее кровопролитие бессмысленно, и протянул мне руку примирения. И я ответил ему тем же. Зубов говорил ровно, без эмоций, но в его голосе явственно звучала неприкрытая гордость. Гордость офицера, до конца исполнившего свой долг — но сохранившего при этом достоинство и благородство. Адмиралу не нужна была дешевая лесть Самсонова. Он и без того знал себе цену — и эта цена была куда выше, чем россказни перепуганного насмерть диктатора. — А так же потому, что ситуация в секторе сражения, когда остальные корабли Птолемея Грауса начали одновременно выходить из «вагенбурга» и атаковать мои эскадры, оказалась настолько сложной, что требовала моего личного вмешательства, — продолжал Демид, не сводя пристального