дрожали. Страшным усилием воли он сдерживал рвущийся наружу гнев. — Выгнав двух самых опытных боевых адмиралов Коалиции, вы нанесли непоправимый вред союзному флоту, и куда больше, чем Юзефович, разобщили и рассорили всех нас, — смело заявил Илайя, презрительно взглянув на первого министра. В глазах американского адмирала сквозило неприкрытое отвращение. Он смотрел на Птолемея как на человека, только что предавшего все, что было ему дорого. Собственная карьера, собственное будущее сейчас мало волновали Джонса. Он думал лишь о том, что стараниями одного сумасброда, возомнившего себя вершителем судеб, флот Содружества оказался на грани развала. Кто поведет корабли в бой, когда разразится новая война? Кто сплотит экипажи и вдохновит их на подвиги? Кто применит в битве весь свой бесценный опыт и тактическое мастерство? Адмиралы вроде Дессе и Василькова были поистине незаменимы. А первый министр выкинул их на обочину, как отработанный материал… Птолемей отчаянно пытался совладать с собой. Бешеный гнев душил его, застилал глаза кровавой пеленой. Но первый министр понимал, что если даст ему волю — потеряет последние остатки контроля над ситуацией. Превратится в глазах собравшихся из мудрого правителя в капризного самодура. Поэтому он лишь презрительно передернул плечами и процедил сквозь зубы: — Что за чушь вы несете⁈ — пожал плечами Птолемей, пытаясь взять себя в руки. — Вы же видели, что Васильков и Дессе сами повели себя, как обиженные дети. К тому же флот нашего основного врага разбит, так что нам не особо понадобятся услуги данных космофлотоводцев… Илайя покачал головой. На его лице промелькнула какая-то странная, горькая улыбка. Он смотрел на первого министра почти с жалостью, как смотрят на безнадежно больного. — Мне бы вашу уверенность, командующий, — сказал Илайя, печально вздыхая. — Только боюсь, она граничит с безрассудством. Наш враг по-прежнему силен и опасен. Нельзя недооценивать его. Особенно сейчас, когда в наших рядах воцарились смута и разлад… Вице-адмирал обреченно покачал головой, словно не веря в реальность происходящего. Казалось, его разум отказывался принять безумные действия первого министра. Но Птолемей не желал ничего слышать. — Все, хватит эмоционировать и лить крокодильи слезы, — подытожил Птолемей, отмахиваясь. — Давайте, наконец, вернемся к насущным вопросам. Я хочу услышать от вас, господа, что будем делать с нашим ренегатом Карлом Карловичем? — Все очевидно, объявить Юзефовича — изменником, поймать его и судить, — резко высказался