в черной броне, сметая на своем пути последние очаги сопротивления. Это была уже не битва, а избиение, кровавая бойня в тесных коридорах обреченного линкора. Первым делом Глеб Александрович пробился со своими людьми к капитанскому мостику, — сердцу и центру управления любого корабля. Путь был усеян обугленными и изувеченными телами защитников «Александра Невского», павших с оружием в руках. «Балтийцы» Юзефовича, зная, что пощады не будет, дрались до последнего вздоха, до последнего патрона, обагряя родную палубу своей кровью. Но силы были слишком неравны. В это время рядом с адмиралом Юзефовичем, который находился именно там, уже почти не оставалось его космоморяков, способных защитить своего командующего. Лишь горстка самых верных и бесстрашных бойцов сгрудилась подле смертельно раненого адмирала, готовая погибнуть вместе с ним. В полумраке мостика, освещаемого аварийными красными огнями, мерцали боевые доспехи, покрытые копотью, пробоинами от пуль и потеками крови. Короткий бой, и Юзефович, раненый несколько раз, в пробитых боевых доспехах, шатаясь от бессилия и потери крови, встал в полный рост и вышел из-за укрытия. Шлем его был сбит, по бледному окровавленному лицу струился пот, но взгляд горел непреклонной решимостью и гордым вызовом. Даже на пороге смерти этот человек не утратил мужества и величия духа, готовый встретить свою судьбу лицом к лицу. — Давай, граф, — воскликнул он, доставая и активируя свою плазменную саблю, — это наш с тобой поединок чести. Я вызываю тебя… Шереметев, ты слышишь меня⁈ В искрящемся клинке, озарившем мостик призрачным голубым сиянием, сконцентрировалась вся ярость, боль и отчаяние умирающего адмирала. Это был последний, обреченный жест несгибаемой воли и чести, не желающей покоряться даже перед лицом неизбежного конца. Раздался звук одинокого выстрела, и Карл Юзефович, срезанный им, упал на спину. — Смерть в поединке чести слишком благородна для тебя, — усмехнулся Шереметев, подходя ближе и опуская оружие. — Я граф Российской Империи, которой мои предки служат уже почти тысячу лет, ты же — простой колонист, возомнивший себя кем-то большим, кем ты никогда не являлся… В голосе аристократа звучало высокомерное презрение пополам со злорадным торжеством. Он упивался своей победой, наслаждался унижением и страданиями поверженного врага, упиваясь его бессилием. Тысячелетия, прожитые предками Шереметева в роскоши и власти, веками взращиваемое в их сердцах высокомерие к «низшим», презрение ко всему чуждому их кругу — все это сейчас