приговор. — Как же, нет никого! — зло воскликнул Самсонов, недоверчиво обводя взглядом присутствующих и хватаясь за эфес свой ставшей уже знаменитой плазменной сабли. Глаза диктатора лихорадочно блестели, лицо исказила гримаса ярости и подозрительности. Казалось, он готов был прямо сейчас пустить в ход клинок, дабы удостовериться в преданности своих подданных. — Да здесь половина только и мечтает о моей скорой смерти! — продолжал бушевать Иван Федорович, тыча пальцем в лица застывших от ужаса вельмож. В его голосе звучало неприкрытое отчаяние человека, чувствующего себя загнанным в угол, окруженным тайными врагами. — Но они не дождутся! Слышишь⁈ Они не дождутся, потому что я найду всех своих тайных и явных врагов первым и казню их самым жестоким образом! Последние слова Самсонов буквально выкрикнул, брызжа слюной и потрясая саблей над головой. В этот миг он являл собой воистину страшное зрелище — величественный владыка Империи, сведенный паранойей и алкоголем до состояния жалкого безумца. Даже самые верные соратники опасливо отшатнулись, страшась невольно навлечь на себя гнев повелителя. Собутыльники в страхе стали успокаивать диктатора и наперебой уверять его в своей верности. Они рассыпались в льстивых заверениях, клялись в вечной преданности. Каждый понимал — любое неосторожное слово или жест могут стать роковыми, послужить поводом для расправы. От пьяных причуд Самсонова сейчас зависели их жизни. Но Иван Федорович словно не слышал этих отчаянных попыток вернуть его расположение. Погруженный в мрачные раздумья, он мерил шагами пиршественный зал, не замечая никого вокруг. Гнев в его душе постепенно сменялся тоской и обреченностью. Похоже, даже всевластие не могло излечить диктатора от терзавших его страхов и подозрений. — А, что касается моих телохранителей, — печально продолжал Самсонов, не слушая речей своих подчиненных и отмахиваясь от тех, как от назойливых мух, — то и они не всегда могут помочь. Он замер, погрузившись в воспоминания, и на его лице отразилась целая гамма противоречивых чувств — от гнева до обиды. — Вот, к примеру, был случай, когда во дворец еще там на Новой Москве-3 пробрался тот предатель из гвардейских офицеров и чуть не пристрелил меня… — поведал Иван Федорович, и голос его дрогнул, выдавая глубоко запрятанную боль. То покушение оставило неизгладимый след в душе диктатора, поселило в ней неискоренимый страх за собственную жизнь. — Мои хваленые охранники даже не отреагировали… Присутствующие сочувственно загудели, всем своим видом