Снова долгая пауза.

— Но несколько минут назад вы оба сказали: «не открою огонь по командующему».

Голос Бозкурта оставался ровным.

— И это вселило в меня веру в ваш разум…

— Адмирал-паша!

— Тихо!

Пауза.

— Я возвращаюсь. Сейчас.

Я почти физически ощущал эмоции османских дивизионных адмиралов. Смятение в умах и сердцах Давуда и Гелена можно было понять. Сначала переворот, устроенный Рейсом с подачи первого министра Грауса, затем, появление эскадры русского императора с корпусом штурмовой пехоты, размещённом на сотне с лишним кораблей до которых из-за фортов не добраться. В общем, этим двоим было сейчас над чем поразмыслить…

— Уверен, ваша слабость, — продолжал давить Ясин Бозкурт, — была минутной. Минутная слабость в данной ситуации называется не предательством, а растерянностью. Я знаю обоих ваших отцов. Я учил вас обоих воевать тогда, когда у вас ещё не было своих дивизий. Я не отнимаю у вас чины и награды, как это только что попытался сделать со мной один из моих учеников… Я возвращаю вам шанс, который вы сами отдали Рейсу.

Сахи-Давуд молчал. Гелен молчал.

Молчание это было особого рода. Не молчание растерянности, не молчание сомнения. Это было молчание людей, которые слышат звук, давно ими забытый, и которые пытаются понять, действительно ли звук тот же, или им только кажется. Я смотрел на маркеры «Османие» и «Решадие»: они стояли неподвижно, как неподвижно стояли те, кому Бозкурт сейчас говорил.

— Капудан-паша Фарук, — произнёс Бозкурт тем же ровным голосом, как продолжают перечень. — Ваш командир сейчас рядом с вами. Передайте ему гарнитуру.

Потрескивание. Чужой шёпот, оборвавшийся быстро. Потом — голос Гелена. Глуховатый, со старческой вязкостью, в которой я услышал не растерянность, а наоборот — наконец-то найденную опору.

— Я слушаю, командующий-паша.

Это слово — «командующий-паша» — прозвучало без сомнения. Гелен возвращался.

В этот момент у меня внутри что-то опустилось, как опускается груз на блоке, когда снимают тормоз. Я не сразу понял, что именно. Потом понял: я только что получил обратно следующий час жизни — для себя, для Жилы, для всего экипажа «Афины» и других наших кораблей. Это не было облегчением в том смысле, в каком бывает. Это было что-то более простое и менее красивое — как когда после долгой задержки дыхания делаешь первый вдох и обнаруживаешь, что воздух всё ещё на месте.

Старик Бозкурт не сидел, сложа руки. Он видел, что происходит, видел, как просел Рейс и ударил, снова возвращая себе управлением флотом Южных Сил Вторжения.

— Я знаю, что это сделаешь, — продолжал адмирал-паша Бозкурт. — Поэтому будь добр, выполни. Не торопясь. Без открытия огня. Подведи свою Шестую дивизию и поставь между моим флагманом и Пятой. Корабли Рейса оттесни в сторону. Если кто-то из них откроет огонь — отвечай. Но первым не стреляй.