— Александр Иванович, — заговорил он, и его тон сочился той особой, наигранной любезностью, которая у воспитанных людей предшествует откровенной грубости. — Рад видеть тебя в добром здравии. Особенно после всех твоих манёвров в «Смоленске».

— Валериан Николаевич, — я ответил ему в тон, мысленно давая себе секунду на оценку: он сильно раздражён и нервничает, но пытается это скрыть, — А я уж думал, ты так и будешь куковать в «Сураже» без единого литра интария, слать депеши с просьбой о помощи и ждать, пока тебя эвакуируют на буксире. Ан нет — выкарабкался. Чужими молитвами, надо полагать.

Его ухмылка стала шире, но глаза остались ледяными — он прекрасно понял намёк, что я догадался про форты и их топливные баки. Пальцы его, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть сжались.

— Остряк, как и прежде. Впрочем, я здесь не для обмена любезностями. У меня разговор короткий, Васильков, и времени на препирательства нет. Слушай внимательно. Я выхожу на связь один раз. Повторять не стану.

— Весь внимание, — я сложил руки на груди, давая понять, что знаю цену его угрозам.

— Как ты можешь наблюдать на карте, моя эскадра превосходит вашу в два с половиной раза по числу стволов и на порядок — по манёвренным возможностям, — начал он, и его интонация сменила регистр с любезной на жёсткую, как перевод предохранителя в боевое положение. — Через пару часов я выйду на дистанцию залпа. И тогда ни ваши форты, ни ваши израненные линкоры вас не спасут. Я предлагаю тебе, как бывшему однокашнику, единственный шанс сохранить жизни. Условия следующие. Первое: немедленная выдача малыша-императора. Второе: полная капитуляция флота. Третье: безоговорочная сдача столичной планеты. Взамен — жизнь и свобода всем экипажам. До последнего космоматроса. Включая тебя, разумеется.

Я помолчал. Выдержал паузу ровно такой протяжённости, чтобы он уловил: я не испуган, не оскорблён и даже не удивлён его наглостью. В голове мелькнуло: «Вот оно. Мы ждали атаки, а получили ультиматум. Классика Суровцева — попытаться выиграть до боя». Я не выдержал и рассмеялся — не наигранно, а искренне, от души, чувствуя, как внутри, сквозь усталость, пробивается холодный, расчётливый азарт.

— Валериан Николаевич, ты, видимо, перепутал, кто кому должен предъявлять ультиматумы. Ты ведь ещё не победил. Ты даже не начал сражения. А уже требуешь капитуляции. Это что-то новенькое в тактике. Может, в училище ты прогулял ту лекцию, где разъясняли, что требования предъявляют после победы?

— Я предъявляю их до сражения, потому что не желаю напрасной крови, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл.