— Знаю, что тебе больно, — уже куда спокойнее и тише продолжил я. — Мы все скорбели о смерти Григория. Но не надо перекладывать свой гнев и обиду от этой потери на Виктора, Лен. Я прошу тебя об этом. Он этого не заслужил…

— Потому, что он твой лучший друг?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я на мгновение растерялся. Всё то ощущение, что она вот-вот наконец одумается, взглянет на ситуацию с трезвой головой, разбилось в дребезги. Будто упавший на мраморный пол хрустальный бокал.

И я не понимал. Откуда это всплыло. Почему? Что стало причиной такой резкой смены её мыслей. По крайней мере не понимал по началу. А потом до меня всё-таки дошло.

— Знаешь, когда я впервые тебя встретил, ты показалась мне чуть ли не ребенком, Лен. Весёлой. Озорной. Себе на уме. Милая и добрая девчонка. А десят минут назад я открыл дверь и удивился тому, насколько повзрослевшей ты выглядишь.

— Саша, что ты…

— Но, похоже, что я ошибся, — покачал я головой и пододвинул к ней бутылку вина, которую всё ещё держал в руке. — Ты всё ещё всё та же капризная и ревнивая девчонка. Пей своё вино, Лен.

С этими словами я развернулся и пошёл к выходу.

— Саша, подожди, я…

Этой просьбе я не внял. Просто дошёл до двери, надел обувь и открыл её. И, нет. Я не боялся, что она сейчас бросится вслед за мной. Схватит за куртку и попытается остановить. Скажет что-то… не, не скажет.

Потому, что никакой решимости в ней не осталось.

Только лишь услышав щелчок закрывшейся двери, я тяжело вздохнул.

— Я так понимаю, что разговор вышел не очень? — осторожно спросил стоящий в коридоре Добрынин.

— Подслушивал? — беззлобно спросил я в ответ, на что он сразу же замотал головой.

— Ни в коем случае, ваше сиятельство! Просто мы порой дежурим у её двери. На всякий случай.

— Понятно. А хороший начальник всегда показывает достойный пример своим подчинённым.

— Что-то вроде того, ваше сиятельство, — осторожно улыбнулся он. — Как она?

— Плохо. Валер, приглядывайте за ней, хорошо?

— Глаз не спустим, ваше сиятельство, — с полной серьезностью в голосе сказал он.

Попрощавшись с ним я направился к лифтам. Настроение теперь стало паршивое. Я бы даже добавил, что оно было вообще отвратительное. Рассчитывал на то, что смогу с ней нормально поговорить, а в итоге натолкнулся на истерику.

С одной стороны — несправедливо так говорить. Елена пережила тяжёлое горе. И видит бог, я хотел ей помочь. Другое дело, что она сама не позволяла мне этого сделать. Это я тоже понимал. Не понимал я другого — причины. То есть, её злость и обиду на Виктора — да. Но откуда в её в самом конце разговора вспыхнула обида уже на меня? Потому, что я заступался за друга в попытке открыть ей глаза?