Любить меня не надо, а вот уважать себя, я заставлю.

Мой отряд увеличился с тысячи восьмисот человек, бывших сначала, до почти трёх тысяч, и это, не считая потерь, которые я понёс в битве за станцию Ладо. Еды почти не осталось, но выручали реки, и многочисленные ручейки, снабжавшие рыбой, которую я научил ловить, сплетёнными из лиан, сетями.

Непонятно, почему негритянские племена не умели ставить сети, и вообще, не знали о них. Наверное, боялись крокодилов, и ядовитых водяных змей, и прочих гадов. Но, когда такая масса народа ломится через джунгли, все эти гады, а также леопарды, и прочие обезьяны, срочно уходят с пути их продвижения.

Мне приходилось, на ходу, прививать подчинённым культуру войны. Сначала, тысяче стрелков, обученных мною и казаками, а потом, сотники и десятники этой тысячи, с истинным удовольствием, и более жёстко, чем я, прививали её остальным… дикарям.

Культура войны, это значит, соблюдать элементарную гигиену, несмотря на тяжёлые условия похода. Рассчитывать свой рацион питания, продумывать место ночёвки, и готовить его, чтобы сон, даже в скотских условиях, был комфортным. Расставлять часовых, когда рядом, даже не предвидится, противник, всегда очищать и кипятить питьевую воду. Следить за своим оружием, чистить и смазывать его. Не бросать свои вещи, где попало, ну, и так далее.

Всё это было необходимо, чтобы уничтожить природную безалаберность и легкомыслие негров, а также хищнический подход ко всему живому. И уменьшить возможность появления и развитие инфекций, свойственных большому скоплению людей, не любящих гигиену.

Приходилось бороться ещё и с мухой це-це, отгоняя её дымом костров и факелами, да и убивая их, друг на друге. Малярия, дизентерия, отдельные очаги холеры, проказы, и других экзотических болезней, характерных только для жаркого климата Африки, преследовали любого, проживающего на её территории.

В конце концов, наш поход закончился, и мы вошли, всем войском, в Баграм, жители которого встретили нас хвалебными, и радостными криками. Обняв Бедлама, у которого, от радостных эмоций, даже навернулись слёзы на глаза, я вошёл в свою пустую хижину.

Многие женщины мечтали поселиться в ней, но моё сердце было, по-прежнему, заполнено горьким льдом утраты. Нгонго, кормилица моих дочек, узнав о моём прибытии, сразу привела их ко мне. Старшая, уже могла быстро лопотать на местном языке, и отчётливо выговаривала на русском слово «папа».

Войдя в хижину, она бросилась ко мне. Обняв, я прижал её к своей груди. Непрошенная слеза, скатившись по щеке, упал на, покрытую мелкими кудряшками, детскую головку. Мирра подняла глаза, и стала водить маленьким пальчиком по уродливому шраму на голове, открыв от удивления рот. Затем, отвлеклась, на показавшиеся ей игрушками, маску и ножи.