Мамба, заслышав скрип, вскрик, глухое рычание, только смеялся на это, давая каждый раз новое объяснение. То это два ствола рядом растущих деревьев, тёрлись друг о друга, издавая дикий стон, то ночная птица, или, смешно подумать, жаба, верещали замогильным голосом, грозя забрать с собой душу заблудшего путника или воина.

Рык леопарда не пугал его, а только злил, и Мамба бешено вращал своими белыми белками глаз, которые, как будто бы, светились в темноте, и высматривал добычу, поглаживая при этом приклад ружья.

Конечно, он был унганом… Великим унганом, самым сильным из всех, о которых Момо когда-либо слышал. Об этом шептались женщины в селениях, со страхом замирая, когда он проходил мимо, и, в то же время, страстно желая занять место возле него, поселившись в хижине. Его копьё, с мёртвыми змеями, приносило в сердца воинов леденящий ужас.

Все знали, кто погибнет от этого копья, тот вечно будет привязан к нему, а душа превратится в одну из многочисленных змей, что служат Мамбе, и защищают его в бою.

Поэтому, он только кивал, слушая своего вождя и пресекал все разговоры недовольных. Хотя, особо недовольных, никогда и не было. Все знали: Мамба готов к бою всегда, и если у кого-то были какие-то претензии, то он всегда их мог предъявить вождю. Предъявить, и оставить свою душу на кончике копья.

Желающих, обычно, не было, а кто пожелал, сейчас выли в бессилии, кружа вокруг лагеря. Зузу рассказывал, что когда он стоял часовым у хижины вождя, то слышал, как ругались мёртвые головы сотника и верховного вождя, и он так обоср… испугался, что боялся заступать туда ночью. А Мамба проснулся среди ночи, и, как клялся всеми богами Зузу, в самый разгар перепалки мёртвых душ, вышел из хижины, и, не обращая ни на что внимания, отошёл делать свои естественные надобности.

Сделав своё дело, он, перед тем, как зайти обратно в хижину, пнул шест с мёртвой головой верховного вождя Уука, со словами: «Хорош ругаться, горячие африканские парни», и, зевнув, пошёл в хижину, досыпать. После того, как перед хижиной появилась тройка мёртвых голов убитых Мамбой унганов, ночью, вообще, стало невозможно дежурить. И никто и не дежурил, чтобы не слышать этот беззвучный шёпот, ругающихся между собой голов.

Все прятались поблизости, и подбегали, когда Мамба просыпался, и собирался выходить из хижины. Делал он это всегда громко, то зевая, то другими способами своего организма давая понять, что проснулся. Утро, конечно, всегда заставало воинов на посту, так что Мамба так ничего и не подозревал. Да и чего ему бояться. Мёртвые головы надежно охраняли его сон, боясь, что он поработит окончательно их души, и не даст вернуться в чертоги предков.