Как безо всякого смущения рассказал мне Николай Иванович, иного способа обеспечить мне столь же роскошные условия для выздоровления не существовало. Бюджет его конторы, как максимум, обеспечил бы мне койку в военном госпитале, в палатах для нижних чинов.

Естественно, господин профессор оказался не в силах молчать о своем альтруизме. Нет, не то, чтобы он разболтал всей Одессе, упаси Господь! Так, поделился с тремя-четырьмя приятелями по Обществу, замаскировав своё невинное, в общем-то, хвастовство под трогательную заботу о здоровье раненного героя. Но, разумеется, его просьбу «иногда заходить, и не узнать, не нуждается ли этот скромный молодой человек» (то есть я) в чем-нибудь еще, они выполнили с избытком. Людей всегда тянет узнать, «как оно там, на войне» от непосредственных очевидцев. По себе помню, как заворожено я слушал рассказы Лехи-десантника про Афган[16]. А уж если они ощущают себя сопричастными к этой борьбе, то желание становится нестерпимым. Однако трепать языком я не привык, да и не хотелось мне, чтобы по миру разлетелась весть, что Суворов-паша выжил и обитает нынче в Одессе. Поэтому рассказывал я достаточно общо, напирая, в основном, на героизм греков. И старался как можно быстрее перевести речь на прогресс, электричество и на мой опыт работы в Америке.

Хотя кое-что я все же поимел и с интереса к военным событиям. Одного из собеседников, показавшего себя ценителем оружия, я попросил помочь с продажей трофейного маузера. Тот долго меня отговаривал. И Николай Иванович ему вторил. Мол, пистолет редкий, деньги уйдут, а это — вещь, она останется….

Но деньги мне были нужнее. В Германии за К-96 просили две с половиной тысячи марок, что по курсу составляло около тысячи двухсот рублей. И стояли в очередь. В России его предлагали купить сходу за две тысячи рублей, но предложения не было. Больно уж он редок был, никто не спешил расставаться. Короче, итоге, этот самый ценитель заплатил мне за него две триста. Как он сам сказал, «пятнадцать процентов сверху, за историю».

Но это, повторюсь, было исключением. А, как правило, я предпочитал говорить о прогрессе. И, судя по всему, впечатление на любителей прогресса я произвел самое благоприятное. Потому что ко мне зачастили уже другие члены Общества, которые про гуманизм и освободительную борьбу не заикались, зато очень интересовались электричеством и прочими проявлениями прогресса.

Этот интерес я всячески поддерживал. Многое рассказывал так, «в общем», но не отказывался и от того, чтобы давать консультации. А уж когда речь дошла до произведений Жюля Верна, я вообще блеснул. Во времена моего детства в томиках Жюля Верна было модно печатать статьи, где давался разбор, в чем именно автор ошибся. Так что я, всего лишь немного напрягая память и общую эрудицию, сумел получить славу великого знатока творчества знаменитого современника[17], к тому же, «весьма тонко чувствующего цифры».