Как видно, оба родителя в отношении России иллюзий не питали.
Рассчитав таким образом свои финансовые перспективы на ближайшее время, Арехин затеял разговор с Анной-Марией.
Её задание, в чем бы оно не заключалось, заставляло Анну-Марию ехать на берега Женевского озера, где она должна была открыть неброское, но солидное дело: ортопедическую фирму, картографическое бюро, специализированную мастерскую по изготовлению дорогого горнолыжного инвентаря или что-нибудь подобное. Арехин предполагал, что предприятие будет служить прикрытием для всякого рода коминтерновских дел, но деталей не спрашивал. Сам же Арехин волен был перемещаться по всему миру, путешествуя с турнира на турнир, или ведя переговоры насчёт будущих игровых сражений, а уж состоятся они, нет, дело десятое. Это не слишком вязалось с уже намеченным образом жены-импрессарио и мужа-гения, но тут была хитрость: первые два-три года Анна-Мария могла лишь присматриваться к ситуации и заводить полезные знакомства, путешествуя по столицам, курортам и просто знаменитым местам вместе с мужем.
Сейчас следовало снять на полгода домик в пригороде Стокгольма, где Арехин мог бы в спокойной обстановке изучить изменения, случившиеся в мире шахматной теории, и дать изменениям соответствующую оценку.
Домик Анна-Мария тоже нашла много быстрее, чем ожидалось: чувствовалось, что в послевоенной Европе предложение разного рода услуг заметно опережало платёжеспособный спрос.
И в тот же вечер финский гражданин Тапио Тяхти отбыл на пароме из Стокгольма в Ригу. Занимал он каюту откровенно третьего класса, без претензий на шик, носа из каюты не высовывал, от попутчиков огородился нелюдимостью. Арехин всё больше прислушивался к собственным ощущениям. И ему казалось, что уж теперь он что-то слышал. Некий голос, шепчущий во тьме, ничего толком не говорящий, но смущающий, раздражающий, вводящий в недоумение. Никто при посадке на паром на финского гражданина внимания не обращал: как и обещал товарищ Пролетарский, финские документы Арехина были куда надежнее любого корабля. Даже «Титаника».
Изображать глухонемого шведа или финна он не собирался. Зачем? По-фински он знал сотню расхожих фраз, как знали их дачники Разлива и Сестрорецка, вернее, могли бы знать, будь чуть любознательнее, но нет: живя месяцами среди другого народа, они интересовались лишь ценой на масло, сливки и сметану. Он ещё в подростковые годы, годы, когда всё новое особенно привлекает, научился говорить с местными ребятами (и девочками тоже), но на эти фразы он напирать бы в случае чего не стал. Историю он придумал обыкновенную: мать-де чухонка, отец русский, после революции он и решил, что материнские корни стали ему ближе отцовских, только и всего. Но более Арехин надеялся на лень и безразличие окружающих, и надежды эти сбылись и в этот раз. Особо маскироваться Арехин не стал: заменил лишь черные очки контактными линзами, которые приобрёл до войны у самого Августа Мюллера. Мюллер тогда подивился причуде Арехина: будь у него, Мюллера, нормальное зрение, разве стал бы он носить линзы? Ну да, свет беспокоит, понятно. Но глазам, что ни говори, контактные линзы неприятны (тут отчасти помогал раствор кокаина), да и вид огромного черного зрачка без радужки, или, если угодно, огромной черной радужки без зрачка, наводил на мысли об уродстве, если не о чертовщине. Но это если вглядываться. А кто будет вглядываться в глаза, тайно смотрящие на мир из-под солдатской кепки? Ничего хорошего в этих глазах не разглядишь: жестокость и ненависть, порой прикрытые простой усмешкой или сочувствием. Горе тому, кто поверит этому сочувствию.