Но никто в лицо Арехину не вглядывался, не вглядывался и в фигуру: в Стокгольме он оставил представительскую одежду на попечение Анны-Марии, сюда же отправился, говоря языком тезки Орехина, «в шмотках попроще», в которых и должен показываться в обществе гражданин, чьё место в зелёном вагоне. И если в спокойном Стокгольме бедняка не замечали, то в спокойной Риге не замечали вдвойне.

С рюкзаком, опять же солдатским, за спиной, он шёл неторопливо по теневой стороне улицы. Брать извозчика небогатый финн без крайней нужды бы не стал, а нужда крайней не была. Собственно, не было нужды никакой: он пока не знал, куда точно ему идти. Время от времени он садился на скамейку, снимал кепку, обмахивался ей. Отдыхал. Если прежде влияние кепки можно было приписать самовнушению, то теперь отрицать некую силу было бы непростительно. Стоило обнажить голову, как возвращалось чувство «глаза» — темного потока, стремящегося утянуть за собой. Он надевал кепку, и через несколько минут наваждение проходило. Не сразу, нет. Не луч света, мгновенно прогоняющий мрак. Скорее, метла, выметающая тараканов. Да, так вернее.

От скамейки к скамейке он и шёл. Плыл по течению. Вскоре он был не в парадной, казовой Риге, а в местах попроще, где и скамейки были не казённые, а простенькие, почти деревенские, поставленные обывателями по собственному желанию, или по намёку квартального надзирателя, что, в общем-то, одно и то же. Присел в очередной раз, снял кепку, окунулся в мутный поток.

— И ты, браток, ищешь? — рядом, не спрашиваясь, сел человек куда более побитый жизнью, нежели финн Тапио Тяхти, побитый и буквально: несколько кровоподтеков разной степени цветения на лице вопрошающего свидетельствовали, что били его часто.

Арехин кивнул. Чем хорош кивок? А тем, что всяк видит в нём своё.

— Меня предупреждали: не пей, пьяным он тебя хуже слышит, ну, и ты его, конечно, тоже. А как не выпить, когда случай подвернулся? Да и не допьяна пил, кто ж тут напоит допьяна? Стопочку поднесли, и будь рад. Но крепкая, видно, стопочка, с махрой или что они туда для крепости намешивают. Только сейчас и очухался. Ну, пошли, что ли?

Он поднялся, и Арехин поднялся вместе с ним. Как ни странно, шли они в одном направлении, видно, звал их один голос.

Пришли они к чайной последнего пошиба — с мухами, спитым чаем, грязью на полу и ещё больше — на столах. Для сегодняшней Москвы дело обыкновенное, и то уходит в прошлое, но от Риги ожидалось больше порядка.

Полдюжины человек сидели за столами, кто парами, кто наособицу, и пили жиденький чай под сушки. Спиртного — ни-ни.