— Тут даже пиво варить запретили, в Риге, — поведал Арехину попутчик. — Мол, не время для пива. Ячмень нынче дорог, — он хихикнул и безошибочно подошел к нужному столу, в отличие от прочих, чистому, за которым сидел человек средних лет бухгалтерского вида, правда, без нарукавников. Перед ним была небольшая тетрадь и пара карандашей.

— Это тут, значит, в поход записываются?

— Не в поход, а в экспедицию к Северному Полюсу. Здесь. Ваша специальность?

— Матрос я. Врать не стану, плавать почти не плавал. В Кронштадте мы стояли. Вахту нести могу, на шлюпке загребной, и всякое другое по мелочи,. Главное, дисциплину понимаю. Прикажут делай то, делаю то. Прикажут делай это, делаю это. Прикажут ничего не делать — ничего не делаю. Ну, и понятлив, это я не для хвастовства, а для дела. Покажут, объяснят что — схватываю на лету.

— Документы есть?

— Вот чего нет, того нет. Не до документов нам было, понимаешь, когда спасались. Вот разве — попутчик засучил рукав черной, давно не стиранной рубахи. На правом предплечье вытатуирован образ осьминога с крылышками.

— Этого достаточно. Берём, — человек бухгалтерского вида спросил фамилию, имя, отчество (Дикштейн Иван Владимирович), возраст — двадцать четыре года (на вид все тридцать пять), и предложил выбрать место по нраву, и с чаем да сушками не стеснятся.

Кепку при входе в чайную Арехин снял, и сейчас чувствовал себя как в общественной бане. Мыльный пар, и ты перед всеми — как на ладошке. Только у большинства свои дела: кто мылится, кто просто сидит, ноги в шайке парит. А кто на других много пялится — взашей из бани на улицу.

— Так… А вы, думается мне, с другого корабля.

— Мой кореш, — заступился попутчик, не спешащий к спитому чаю. Но как-то неубедительно заступился.

— Матрос? — продолжил опрос человек бухгалтерского вида.

— Я человек сухопутный, — признался Арехин.

— На что гож?

— В войну санитаром был. Фельдшера заменить могу. Порошок подходящий дать, зуб вырвать, вывих вправить, — это запросто. Пулю вытащу, если получится. Ожоги лечу. При нужде ампутацию произведу. А вот в груди и животе мне сложно. Если разворотит живот, штыком ли, осколком, тут от меня пользы мало. Повязку разве наложу, и всё. Сколько ни приходилось оперировать — ничем хорошим не кончалось.

— А зачем же оперировали?

— Командир прикажет, да наган наставит, отчего не оперировать?

— Что ж, опытный фельдшер нам пригодится, — человек бухгалтерского вида потянулся за книгой.

— Мне бы только с Птыцаком поговорить, — Арехин нарочно убрал «товарища».

— Птыцака? Некогда товарищу Птыцаку, у него работы знаешь, сколько? У него работы даже я не знаю, сколько.