— Где у нас есть повидло? — удивился Ит. — Не помню.

— В комнате у Кира. Он заказал с десяток банок, и ест его сам. Там примерно половина осталась, я видел.

— Красавец, — похвалил Ит. — Хорошо, скажу. Вот, кстати, тоже показатель того, что мы глобально всё запустили. Повидло, в одно лицо, под одеялом… это что вообще такое?

— Скажи спасибо, что не водка, — хмыкнул Фэб. — Ладно, давайте там, убирайте, и всё такое, а мы тут как-нибудь сами.

* * *

Скрипач воспринял предложение Ита остаться дома с радостью — оказывается, он и сам про подобное думал, но предложить не рисковал, все-таки работы много. Они наскоро позавтракали, Скрипач залез в шкаф, чтобы проверить запасы (которых почти не осталось), скинул в Саприи и на таможню заказы на доставку — только на этот раз не готовых продуктов, а нормальных, и они решили в первую очередь пройтись по дому, и прикинуть, что в принципе можно убрать.

Комнаты Ри и Джессики, разумеется, трогать не стали; сперва прошли в гостевую, которую занимали Эри и Саб. Особого бардака нет, потому что Эри все-таки складывает вещи на свои места, но на кровати Саба, разумеется, валяется скомканное одеяло (лентяй), а под кроватью — склад обуви, потому что зимнюю обувь Саб, разумеется, и не упаковал, и никуда не спрятал.

— Позорище, — констатировал Скрипач. — Ит, сделаешь?

— Сделаю, — откликнулся Ит. — О, смотри, та самая свечка.

Он сейчас стоял у окна, разглядывая подоконник. Конечно, в этой комнате они сто раз бывали, но присматриваться особенно обычно оказывалось некогда. Бывали, когда надо было разбудить, например. Заглянули — убежали.

— Бумажка какая-то под ней, — Скрипач подошел поближе. — И что-то написано.

— Рыжий, не трогай, это нехорошо, — покачал головой Ит. — Так, тут, в общем и целом, порядок, ботинки только убрать, и очистку запустить.

— Подожди. Ты извини, но я уже прочел, для этого бумажку трогать не надо, — сообщил Скрипач. — Там всего-то написано, что это заметка себе, чтобы не забыть — она пишет, когда потеряла свечу, и когда нашла. Получается, ей был двадцать один год.

— И что с того? — пожал плечами Ит.

— Вот именно что ничего, и зачем тогда про это писать? — резонно спросил Скрипач. — Давай все-таки посмотрим.

— Делай, как знаешь, но я бы не стал, — покачал головой Ит.

— Погоди… Ой, блин, так вот в чем дело… Ит, она про маму пишет. Себе. Или не только себе, не понял. «Причиной моей страшной ссоры с мамой стала эта несчастная свечка, кусок парафина и фитиль. Я была очень плохой дочерью, и я страшно виновата перед мамой — в том, что повысила на нее голос, и в том, что родному человеку, единственному в мире родному человеку предпочла в тот момент тех, кто меня предал и бросил. Я по сей день ощущаю вину, и, наверное, буду ощущать ее всегда — потому что поругаться с мамой из-за свечного огарка было гадостью, подлостью, скотством, равно как и обвинить её в том, чего она не делала. Эта свечка заставила меня задуматься о том, верно ли я поступила — и поступаю сейчас. И о том, на что я готова, чтобы добиться цели, к которой шла многие годы. Глядя на свечку, я думаю о Джессике, которую, правда, никогда не видела, но о поступке которой хорошо знаю от других — и невольно сравниваю себя с ней. Что лучше, что хуже — ни за что накричать на маму, или ни за что убить кого-то, кто тебе верит? Или эти поступки, по сути, равноценны? Ведь мотивация у них одна и та же… Я должна как-то определиться, увидеть грань, я не должна превратиться в слепую, как это произошло с ней, мне надо научиться понимать…»