Берта замолчала. Снова взяла бокал, залпом выпила то, что в нем оставалось.

— Мы пришли на кластерную станцию Бардов, где мне было объявлено, что начинается некое новое время, и что я для этого нового времени могу сослужить достойную службу. Сперва я подумала, что он говорит о каком-то новом проекте, или о наших работах, но речь шла вовсе не о них, как выяснилось, отнюдь не о них.

…После «похорон» все вернулись изрядно вымотанными и уставшими, причем с часовой задержкой, около семи вечера. Сперва жадно накинулись на еду, но потом, где-то через час, слегка насытившись и расслабившись, принялись за разговоры и объяснения. Фэб предложил «начать с начала», чтобы было понятнее, но с начала не получилось, пришлось сперва дать присутствующим краткий отчет о периоде их жизни за время расставания. Поохали, поахали, и перешли уже непосредственно к сути дела.

Начать решила Берта, что, собственно, оказалось правильно, как потом все поняли.

— Гений, оказывается, довольно скрытен, хотя мы вроде бы не замечали за ним подобного, — в голосе Берты звучала горечь. — Пока росли дети, пока мы вкалывали в разных проектах, Ри, оказывается, много о чем задумывался кроме рабочих моментов… в отличие от нас, простодушных… задумывался, и пришел к некоторым выводам. И еще до всего происшедшего предпринял, оказывается, некоторые действия.

— А мы ничего не знали, — вставил Кир.

— Верно. Мы ничего не знали. Даже Джессика, кажется, и та не знала всего, но, сдается мне, начал он это всё отчасти и из-за нее тоже, — Берта поискала на столе глазами сигареты, вытащила из пачки тонкую золотистую палочку. — А зажигалка есть?

— Постучи по ней ногтем, — посоветовал мистик из молодых. — Сама загорится. Это новая модель, лет десять как делать начали. Вкусно, но дорого.

— Ага, спасибо. Так вот, — Берта затянулась. — Не подумайте, никакого пафоса не было и в помине, Ри был почти такой же, каким был всегда, он говорил спокойно, говорил разумно, и говорил он правильные и логичные вещи. Которые оспорить не представлялось возможным. Вот только чем дальше мы с ним на эти темы беседовали, тем сильнее меня каждый раз мороз пробирал, уже даже не до костей, а до глубины души, наверное.

— А что именно он говорил? — нахмурился Скрипач.

— В первую очередь — о том, что мне лучше всего было понятно. О математических моделях, о вселенной, о наших работах — да обо всём. Вот только чувствовалось в его рассуждениях нечто такое… словно он понял что-то, но то ли стесняется, то ли боится об этом сказать. И самым главным было то, что он упорно отмалчивался о том, что же он понял после того, как получил от вас сигнал. О чем вы говорили с ним, Ит, и чья это вообще была идея?