Алиса сжала край пледа побелевшими пальцами.

— Должен успеть, — упрямо ответила Алиса. — Он обещал. Виктор, может быть, и ведет себя иногда, как говнюк, но слово свое держит.

Корней фыркнул.

— Насчет говнюка это ты точно выразилась.

— По крайней мере мы на это надеемся, — дополнила Лидия, и её голос был куда более сдержанным. — Иного выхода у нас все равно нет.

Корней тяжело вздохнул, потирая переносицу. Ситуация была патовой. Громов уехал в змеиное гнездо столицы, оставив здесь двух заложниц магического обстоятельства с тикающим таймером на руках. И этот таймер отсчитывал уже вторую половину срока.

— Надеюсь, он знает, что делает.

* * *

К семи часам вечера хаос подготовки, гудевший в доме с самого утра, начал преображаться в нечто структурированное. Последний флорист, украсив перила парадной лестницы гирляндой из белых роз, бесшумно испарился. Повара на кухне перешли от грохота кастрюль к тихому шепоту, отдавая последние распоряжения. Воздух, еще недавно пахнущий чистящими средствами, теперь был пропитан сложным букетом из ароматов лилий, воска от натертого паркета и едва уловимых ноток дорогих закусок.

И устрицы. Куда же без устриц.

Григорий Палыч совершил последний обход, окинул холл строгим взглядом и, удовлетворенно кивнув, занял свой пост у входа — невидимый, но все контролирующий.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль тишину подъездной аллеи нарушил мягкий хруст гравия под широкими шинами. Первый черный и блестящий автомобиль плавно подкатил к крыльцу. Лакей в ливрее распахнул дверь.

Началось.

Мы с отцом стояли на верхней площадке лестницы возле дома. Я в своем новом, идеально сидящем костюме, опираясь на трость, а отец с вновь обретенным блеском в глазах.

Гости прибывали один за другим. Низкий рокот двигателей сменялся шелестом шелка и бархата. Бриллианты на шеях дам вспыхивали в свете хрустальных люстр, отражаясь в начищенных до блеска ботинках их спутников.

Статные мужчины с сединой на висках с небезызвестными фамилиями, и молодые, холеные наследники, уже примеряющие на себя груз будущей власти. Женщины — ослепительные, благоухающие французскими духами, с белоснежными улыбками и глазами, в которых можно было утонуть.

Я исполнял свою роль. Спускался на пару ступеней, пожимал протянутые руки, кивал, улыбался, хотя ощущал себя абсолютно не в своей тарелке.

— Князь Оболенский, рад вас видеть.

— Графиня Воронцова, вы сегодня ослепительны.

— Князь Меньшиков, добро пожаловать.

Они проходили мимо, одаривая меня оценивающими взглядами, словно пытались заглянуть в душу. Я был уверен, что каждый из них задавался вопросом: «почему он вернулся, и что такого случилось, что Громов позвал сына домой».