Он подошел к кровати, проверил капельницу, посветил фонариком в глаза отцу.

— Ну что я могу сказать, — доктор удовлетворенно кивнул. — Динамика просто потрясающая. Честно говоря, в ваш первый день я не давал и десяти процентов на такой быстрый отскок. Ваши показатели стабилизировались, сердце работает ровно. Вы идете на поправку быстрее всех самых неутешительных прогнозов.

Он закрыл папку и улыбнулся.

— Если так пойдет и дальше, Андрей Иванович, я не вижу смысла держать вас здесь неделями. Пару дней под наблюдением, прокапаем курс восстановительной терапии, убедимся, что кризис миновал окончательно — и можете отправляться домой. Долечиваться будете в родных стенах, там, как говорится, и стены помогают.

Отец посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тень прежней силы.

— Слышал, сын? Пару дней. Так что готовься сдавать полномочия обратно.

— С радостью, — искренне ответил я. — Бизнес-империи — это не мое. Мне бы со своими трупами разобраться.

Отец хохотнул, но смех вышел немного сиплым.

— Ну, ты так не торопись, — сказал он, откинувшись на подушку. — Я выйду из больницы, соберем гостей, сделаем прием. Я тебя представлю всему столичному бомонду. Как своего сына и наследника. Официально, громко, чтобы каждая собака знала.

— Может, обойдемся? — спросил я, слегка скривившись.

Аристократия, с ее фальшивыми улыбками, сложным этикетом и подковерными играми, все еще была для меня не самым интересным предметом для обсуждения. Мне было куда комфортнее в прозекторской или на месте преступления, чем в бальном зале с бокалом шампанского. Или с девчонками/эльфийками в кино.

— Нет, сын, — отрезал Андрей Иванович, и в его голосе прозвучали стальные нотки, которые я помнил с детства (чужого, но ставшего моим). — Того требуют традиции. Да и тем более…

Он замялся, нахмурившись, словно подбирал слова, которые давались ему с трудом. Затем он поднял на меня свой тяжелый взгляд — взгляд человека, который привык отдавать приказы, но сейчас просил прощения. Он положил свою прохладную, сухую руку на мою и крепко сжал.

— Я был не прав по отношению к тебе, Витя, — произнес он тихо. — Все эти годы… я смотрел не туда. Искал не то. Ты заслужил это. Ты достоин быть Громовым. С самого рождения. И я хочу, чтобы все это знали.

В горле встал ком. Это было признание, которого настоящий Виктор ждал всю жизнь и ради которого, возможно, и пустился во все тяжкие, пытаясь доказать свою значимость, пусть и через саморазрушение.

Я покивал головой, принимая его слова.

— Все нормально, отец. Я не держу зла. Правда.

— Может… переедешь обратно в столицу? — вдруг спросил он с надеждой в голосе. — Дом большой, места всем хватит.