— Оно самое.

Григорий Палыч остановился в дверях кухни и обернулся с оценивающим выражением лица.

— Калибр?

— Девять миллиметров, стандартный патрон, — ответил я, стягивая рубашку окончательно и оставаясь по пояс голым. — Но судя по тому, как разворотило мягкие ткани, пуля была экспансивная. Раскрылась, зараза. Повезло, что по касательной прошла, кость не задела.

Дворецкий цокнул языком, качая головой.

— В рубашке родились, Виктор Андреевич. Проходите, тут свет лучше. Я сейчас.

Я прошел на кухню и тяжело опустился на стул. Плечо горело огнем, кровь продолжала сочиться, стекая по руке и пачкая пол.

Через минуту появилась заспанная горничная с пластиковым кейсом аптечки. Увидев окровавленного меня, она ойкнула и прижала ладонь ко рту, но под строгим взглядом вошедшего следом Палыча тут же взяла себя в руки.

Григорий поставил на стол серебряный поднос. Бутылка водки «Империал», стопка, ножницы. Рядом он положил катушку черных ниток и обычную швейную иглу. А затем, покопавшись в кармане, извлек широкий кожаный ремень, свернутый в кольцо, и положил его передо мной.

Я удивленно посмотрел на этот натюрморт.

— Это зачем? — кивнул я на ремень.

— Если вы надумали шить себя сами, молодой господин, — спокойно пояснил Григорий Палыч, откупоривая водку, — то лучше это зажать в зубах. Чтобы эмаль не покрошить и язык не прикусить.

Я усмехнулся, принимая этот жест заботы, и тут же удивился опыту этого человека. Видимо, девяностые здесь вместе с Андреем Ивановичем прошли интересно.

— Спасибо, Палыч. Ценю.

Я взял иглу и катушку. Как врач, я прекрасно знал, что шить рану обычной хлопковой ниткой — это варварство. Хлопок гигроскопичен, он работает как фитиль, затягивая внутрь раны любую грязь и бактерии с поверхности кожи. Это прямой путь к нагноению, лигатурным свищам и прочим прелестям воспалительного процесса. В идеале нужен шелк, капрон или полипропилен.

— Есть у кого-нибудь шелковая нить? Или леска рыболовная, тонкая? — спросил я с надеждой.

Григорий и горничная переглянулись.

— У барыни… у матери вашей покойной, было рукоделие, — неуверенно подала голос горничная. — Там мог быть шелк. Но это искать надо на чердаке…

— Леска… — пробормотал Григорий. Точно, леска была, — он подскочил со стула. — Сидите здесь, молодой господин, я сейчас.

Теперь мы переглядывались месте с горничной.

Через несколько минут Григорий Павлович вернулся с удочкой, у которой на ходу пытался отмотать леску.

— Вот, — сказал он, отрезав длинный кусок от лески. — Не думаю, что ваш папенька сильно расстроится. Он ее последний раз в руки брал лет двадцать назад. Все выкинуть грозился.