Я прикрыл глаза, прислонившись щекой к её макушке. Её волосы были мягкими, и пахли смесью горького миндаля и верескового меда. Запах, от которого кружилась голова почище чем от любого алкоголя.

— В этом мире или в прошлом? — спросил я полушутя.

— В обоих, — ответила она серьезно.

— Ни там, ни тут, — честно признался я.

И это была правда.

Внутри меня разлилось странное, теплое чувство. Не то, которое испытываешь от победы над врагом или удачной сделки, а простое спокойствие.

Впервые за все время пребывания в этом теле я чувствовал, что мне не нужно притворяться. Не нужно строить из себя графа Виктора Громова, высокомерного аристократа, знающего, какой вилкой есть устриц. Не нужно быть и тем, кем я был в прошлой жизни — циничным, уставшим от смерти врачом Алексеем Воробьевым, который прятался за работой от одиночества.

Здесь, на этой лавке, с эльфийкой под боком и привкусом чесночного соуса во рту, я был просто собой. Сплавом двух личностей, двух жизней, которые наконец-то нашли точку равновесия. Я мог говорить то что думаю, делать то что хочу, и не бояться осуждения. Эта женщина рядом знала обо мне всё и мою тайну, и она все еще была здесь.

— Не верю, — сказала она вдруг, поднимая голову и заглядывая мне в глаза. В темноте ее зрачки казались огромными. — Как так? Такой мужчина — и без романтического прошлого?

— Вот так, — я пожал плечами, не отводя взгляда. — Мой стандартный день — дом-работа-дом, и так по кругу. Я же был судмедэкспертом, особо как-то не доводилось крутить романы. Трупы — собеседники интересные, но молчаливые, а живые женщины… они требуют времени, внимания, эмоций, а общение с мертвыми, знаешь ли, не лучший способ развивать социальные навыки.

— И что, у тебя ни жены не было, ни семьи? — в ее голосе звучало искреннее непонимание, смешанное с любопытством.

— Не был заинтересован, — сказал я спокойно. И это была чистая правда. — Жил как жил. Это не значит, что у меня не было отношений, отнюдь. Были встречи, были расставания. Но желания заводить семью, пускать корни… не возникало. Хотел пожить для себя после долгой, изматывающей учебы в меде. А с такой работой это не так просто. Ты видишь изнанку жизни, видишь, как легко все обрывается. Это накладывает отпечаток. Профдеформация, как говорится.

Она снова прислонилась ко мне, словно принимая мой ответ и разделяя его тяжесть.

— Понимаю, — тихо произнесла она. — Меня тоже лет сто назад хотели сосватать. Древний род, выгодная партия, объединение кланов… все как положено. Но я отказалась.

— Почему? — спросил я. — Сто лет назад… звучит как сказка.