Выслушав Мемнона, я не смог удержаться от иронии.

«Вот это я называю эффективным методом ведения следствия! — съязвил я про себя. — Не то, что ваша пресловутая презумпция невиновности!»

Тогда же в очередной раз я подивился жестокости и абсолютной прямоте того века, в котором очутился.

Надежды Парменида на легкую смерть не сбылись, и судья, вынесший приговор, ничуть не стесняясь своей предвзятости, закончил речь такими словами:

— По тяжести совершенного преступления и поскольку подсудимый является не свободным эллином, а вольноотпущенником-сирийцем, он приговаривается к позорной казни через распятие. Он будет висеть на кресте у ворот города, покуда не сдохнет, и еще пять дней после этого в назидание другим разбойникам, посмевшим совершить преступления на вверенной мне территории.

Из этого приговора получалось, что если бы Парменид был свободным греком, македонцем или эпирцем, то его казнили приличным образом: сбросили бы со скалы или отрубили голову, а так как он азиат, да еще и бывший раб, то есть личность во всех отношениях второсортная, то ему прямая дорога на крест. Никому даже в голову не пришло завуалировать этот открытый расизм и сегрегацию какими-нибудь красивыми словами или идеями.

В тот момент я подумал о том, что Александр Македонский действительно взвалил на себя неподъемную ношу, когда собрался построить огромную единую империю из сотен разных народов, где он был бы царем, а все остальные — равноправными подданными.

«Нисколько бы не удивился, — заключил я тогда, — если бы узнал, что его отравили! Трудно построить царство божие на земле, когда у тебя под руками такие строители, как этот гиппарх!»

В общем, Парменида прибили к кресту, и те два дня, что мы прожили в том городе, в районе ворот не утихали стоны и вопли мученика. Когда же на третий день мы покидали город, то рядом с Парменидом уже висел и его начальник, эпитроп Халид.

Зрелище это, прямо скажем, не для слабонервных. Выклеванные глаза, вонища и кровь, кровь, кровь! Всё это, помноженное на вопли и стоны казненных, заставляет желудок сжиматься рвотными спазмами и травит душу жалостью и ощущением неправедности содеянного. И это при том, что распятые чуть не убили меня и людей, ставших мне почти родными. Всем же другим путникам и горожанам, что десятками проходили мимо ворот, они ничего не сделали, но, в отличие от меня, в их душах это зрелище ничего не будило. Я бы даже сказал, оставляло равнодушными. Они шли мимо, глазели на смертные муки других людей так, будто это куклы какие-то висели. Могли посмеяться, позубоскалить — и никакого сострадания!