Я слабо улыбнулся, не отводя взгляда, любуясь ей.

— Теперь со мной всё хорошо, — ответил тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ладонь на мгновение задержалась у её щеки. — Не волнуйся.

— Точно? — спросила Яна, и по её голосу было сразу понятно: ни одному моему слову она не поверила.

Девушка перехватила мою руку у своей щеки и, удерживая её, быстро, почти лихорадочно начала вновь осматривать меня. Её взгляд скользнул по лицу, задержался на виске, шее, плечах, будто она пыталась увидеть то, что я скрывал даже от самого себя. Я же продолжал смотреть только на неё и глупо улыбался, не в силах остановиться.

— Люди, у которых всё в порядке, — проговорила она всё также нервничая, — не падают ни с того ни с сего без сознания, скрючившись на полу! И не лежат потом так долго, что я уже не знаю, чего ждать! — Яна сглотнула, и я ощутил, как дрогнула её рука. — Да и вообще… — тихо и хрипло, словно давя слёзы, добавила девушка, поднимая на меня взгляд. — Почему ты улыбаешься⁇! Я ведь знаю, что ты мне врёшь!

Я смотрел на неё ещё несколько секунд, чувствуя, как внутри продолжает подниматься то самое тяжёлое чувство, от которого сдавливало грудь сильнее любой боли, а после произнёс, мягко сжимая её пальцы:

— Я просто рад, что наконец нашёл тебя. Прости, что всё это время пришлось быть одной.

Яна замерла.

Теперь она смотрела на меня уже не с тревогой, а с каким-то болезненным неверием в происходящее. Потом её лицо дрогнуло. Веки совсем чуть-чуть сощурились и у неё на глазах почти мгновенно появились слёзы.

Сначала она только всхлипнула, резко закрыв глаза, будто ещё пыталась удержаться. Потом прижала мою ладонь крепче к щеке, зажмурилась полностью, и всё-таки сорвалась. Раздался рваный, тяжёлый плач, и сквозь слёзы, сбиваясь и содрогаясь всем телом, она выдыхала:

— Я знала… — голос дрожал, слова ломались прямо на выдохе. — Я верила… Что однажды… Однажды ты придёшь…

В этот момент я ощутил себя той ещё скотиной… Сколько она уже из-за меня настрадалась…?

Я медленно потянул её к себе, стараясь двигаться как можно осторожнее, хотя голова тут же отозвалась тупой болью. Яна не сопротивлялась. Я уложил её головой себе на грудь, обнял одной рукой и начал медленно гладить по спине и волосам, чувствуя, как они путаются между пальцами.

Она плакала долго. Не сдержанно, не тихо, не так, как плачут люди, которые ещё пытаются сохранить лицо. Она ревела так, будто семь месяцев одиночества, страха, ожидания и бессилия наконец нашли выход. Громко и навзрыд, практически крича, при этом сжимая мою одежду своими руками. Её спина сотрясалась, пока я мог лишь гладить её волосы.