— Псюга! Стреляй! Казни, добивай!

И заколотил в неистовстве кулаками по земле, а крупные слезы потекли по его грязным щекам. Пуля, видимо, только задела его, не причинив серьезного вреда, но испугала до смерти.

Я же отбросил ружье и выхватил револьвер.

Левицкий и Сафар пока не стреляли, но были готовы. Ствол револьвера смотрел на беглого в широких портах, тот с испугу попятился, не зная, что ему делать. Остальные, оробев, сами кинули свои жердины, понимая бесполезность сопротивления.

— У-у, волчья сыть! Душегуб проклятый! — стонал на земле раненый.

Я взвел курок, одной рукой стянул с себя пояс.

— Эй, старик, а ну-ка свяжи руки своим сотоварищам! Сафар, Владимир, подавайте ему ремни!

Старик покорно исполнил то, что я ему велел. Когда последний из беглых оказался связан, Сафар подошел и связал руки самому старику. Раненый чернявый мужик продолжал кататься по земле и стонать:

— Добивай револьвером! Секи голову! Чего ждешь, ирод!

В его округлившихся глазах была безысходная горесть и отчаяние.

— Отпустите вы нас, господа хорошие! — вдруг прошамкал старик, падая на колени. — Просим именем Господа нашего Иисуса Христа. Во имя честного и пречистого тела. Во имя честной и пречистой крови Христовой.

Я криво усмехнулся:

— О пречистой крови Христовой баешь, а меня только что порешить собирались. Кольями забить, как собаку. А теперь, как вышло не по-твоему, так в веру ударился. Иль у меня кровь-то бесова?

Чернявый мужик крикнул старику:

— У кого волю просишь? Все они, господа, на милость неподатливы, урожденные от ирода, от нечестивцев!

Старик вздохнул:

— Такая уж наша доля каторжная!

Мы с товарищами многозначительно переглянулись. Ну, так и есть. Беглые!

Я спросил:

— Ну и откуда вы, беглецы, будете? С этапной партии или с рудников амурских? Чего замолкли? Вот как сдам я вас ближайшему начальству, в арестантский дом, — имена, прозвища ваши там быстро сыщутся!

Раненый заскрежетал зубами, перевалился на спину, ругаясь самыми последними словами.

— Рану бы ему заткнуть, — попросил один из них. — Изойдет ведь Ефимка кровью-то. Господин хороший, сделай уж божецкую милость!

— Ладно уж, сделаю, — буркнул я. Жалко мне что-то стало этих повязанных и униженных бродяг: сам недавно был почти таким же.

Сафар, поигрывая ножом, подошел к чернявому:

— Ну, раб божий Ефим, показывай свою рану.

Ефим застонал.

— Больно? Резать одежду?

Ефим замотал головой и прохрипел:

— Тяни.

Кое-как наш башкир стянул окровавленную одежду.

Мы осмотрели рану. Кровь сочилась, но не сильно.

— Ну, божий разбойничек, повезло тебе, — посочувствовал я бродяге. — Кость целехонька! Поторопился я, пуля не в сердце ушла, а выше, в плечо. Свезло.