Ага, не может: ма плавненько съезжает на пол по стеночке. И глаза закатываются…

Подбежала, лоб потрогала — горяченный. И бисеринки пота. И дыхание прерывистое.

День. Дверь заперта. До средства связи не добраться.

— Ты нужна мне живой, женщина! — грожу ей малюсеньким кулачком.

Русская речь льется, как водичка из лейки. Счастье, что зацепить шланг и уронить лейку моего росточка хватает. На то, чтобы вентиль открыть — тоже, но на пределе сил.

Если моя китаянка услышит незнакомые звуки в таком состоянии, не сообразит. Лепечет что-то детка на своем, на малявочном. А то, что она в панике — это к делу не относится. Или наоборот, сойдет в суде за облегчающие?

За тряпку сошли мои колготы. Похолодало на днях, отопления нет, дома холодно, так что на мне всего по два слоя. Эх, маманя, дочь утеплила, а о себе не позаботилась…

Закрутить кран обратно я уже не смогла, да не особо и пыталась. Вода слабенько сочилась из лейки, на большой напор раскрутить — это тоже оказалось не для хилых рученок. Да и ни к чему. Мне же еще возвращаться к этому водоему.

Мокрые колготки шлепнулись на лицо ма. От носа и рта я эту хлюпкую влажность отодвинула, а намокшие волосы — уж извини, моя хорошая. Как смогла. Выжимать нормально этим пальцам пока не удается.

Сижу. Трясусь. Она то горит, то леденеет. Очнулась в какой-то момент, попыталась уползти, звала А-Ли… Потом снова впала в беспамятство.

Второй тряпкой стало кухонное полотенчико. Так я и бегала в белую комнату, то с колготами, то с полотенцем. Мочила, жамкала — хоть немножко отжать, а то в луже воды лежать с температурой не шибко полезно.

Тащила к болезной. Жалась к ней, руки старалась греть, когда ее в холод бросало. Горшочек мой детский хорошо не особо тяжелый: его тоже пришлось оттащить в белую комнату, опорожнить. Прям в слив, нам не до изысков…

В какой-то момент и мое тельце вырубилось. Слишком маленькое и слабое оказалось для такого вот.

Очнулась от возгласа отца и включения света. Майский день догорел, квартирка погрузилась во мрак. Что батя успел подумать и почувствовать, когда щелкнул выключателем и нашел нас, таких красивых — я не знаю. И представить не могу.

Расхристанная бесчувственная жена. Волосы мокрыми черными змеями вокруг белого, как рисовая мука, лица. Красные дочкины колготы на лбу. И сама дочка, жалким бездомным котенком свернувшаяся под боком госпожи Ли.

Он не сказал ни слова.

Метнулся в спальню, вернулся с ворохом вещей. И моих, и маминых. Кое-как наспех соорудил на моем месте капусту. Я, как проснулась, встала и всячески ему помогала: протягивала ручки, приподнимала ножки.