но и перетащить достаточные для нападения силы, почему-то никого не волновал. А Артём думал, что вот он, например, не знает, как провести через репер больше шести человек. И уж точно не знает, как протащить машину. И то, что это знают те, другие, его пугает — потому что неизвестно, что ещё они знают такого, чего не знаем мы. Ольга была на каких-то совещаниях, куда Артёма не звали. Уроки в школе были перенесены, монтировать сеть было не с кем — все записывались в ополчение. Артём чуть ли ни впервые оказался не у дел, поэтому и не знал, чем себя занять. Встреченный на улице Борух был в форме и бронежилете, при оружии и серый от усталости. Он тоже куда-то спешил, что-то организовывал и что-то готовил к обороне, но, сжалившись над раненым товарищем, уделил пять минут короткому рассказу. К счастью, он был непосредственным участником и умел выделять главное, так что ситуация получила полнейшую определенность. Коммуна запоздало, но энергично перешла к обороне, хотя военные в один голос говорили, что атака не повторится. Такая атака, как была этой ночью и к отражению которой все теперь готовились. А какой будет атака следующая — никто не знает и даже предположить не может. Потому что возможности противника принципиально неизвестны. По этому поводу на совете сейчас драли глотку Первые, включая Ольгу, которая ухитрилась чем-то так с утра зацепить Палыча, что он впервые поставил вопрос об её исключении из Совета. Это был бы прецедент — до сих пор любой из Первых считался членом Совета автоматически, даже если ни разу не участвовал в обсуждениях. Однако это даже рассматривать не стали, и теперь Ольга с Палычем орут друг на друга на равных, уже, говорят, голоса посрывали. В чём разногласия — Борух не знал и знать не хотел, потому что когда будет надо, до него доведут «в части касающейся», а пока это говорильня и потеря времени. Совет он вообще называл не иначе как «наш ебанариум». Рассказав всё это, он торопливо распрощался и убежал проверять какие-то МВЗ 31 , что бы это ни было. Оставшийся в одиночестве Артём сел на лавочку, со вздохом облегчения вытянул больную ногу и задумался. Кажется, жизнь его, которая только начала было обретать черты определённости, в очередной раз собиралась осыпаться к чертям. Коммуна, казавшаяся оплотом стабильности, где всё распланировано, продумано и более-менее разумно устроено, оказалась под атакой и в осаде. И что теперь будет дальше — совершенно непонятно. Его женщина, которую он уже привык считать почти женой и на дальнейшую совместную