Этот день настал. В закрытом дворе караван-сарая направление ветра не определишь. Разве что задует с подвыванием штормовой и стремительно погонит по небу облака. Я не сразу понял, что слабый северо-восточный сменился на слабый юго-восточный. Вышел на улицу, чтобы отправиться на берег моря, проверить, как там дела на кадырге, и вдруг осознал и возрадовался. Не поверив в свое счастье, прогулялся за ворота, где дома и крепостные стены не мешают, убедился, что не ошибся, после чего быстро вернулся в караван-сарай.
— Собираемся, перевозим все оставшееся имущество на ладью! — скомандовал я, использовав термин, привычный моим подчиненным.
На Лейлу было жалко смотреть. Она не умеет плавать и панически боится больших водоемов. Однажды в Смирне позвал ее покататься на лодке. Все минут пять она с побледневшим, напряженным лицом сидела на кормовой банке, вцепившись обеими руками в планширь, смотрела на меня остекленевшими глазами и явно не видела. Вернул ее на берег и зарекся когда-либо брать в море. Теперь предстояло плыть долго, вдали от берега, и моя жена мысленно хоронила себя.
Служанки без ее помощи и распоряжений упаковали наше имущество, пока единственная лошадь по очереди отвозила на кадыргу пушки, порох, динамит и бочки со свежей водой. Я в это время с двумя артиллеристами обошел ближайшие пекарни и скупил к удивлению и радости их хозяев все нераспроданную к тому времени чуреки — тонкие круглые пшеничные лепешки из дрожжевого теста — и кутабы — пресные пшеничные пироги с начинкой из разной зелени и творога или сыра, сколько пекарей, столько и рецептов. Когда вернулись в караван-сарай, телега уже была нагружена нашими личными вещами. Ее новый владелец держал повод, чтобы отвезти груз на берег моря и наконец-то начать пользоваться своей покупкой. Два моих арабских жеребца были привязаны сзади. Ходить в оглоблях им западло. Я дал команду начать движение, а сам задержался немного, попрощался с просто Хашимом, дал ему чаевые — по серебряной таньге за каждый наш день проживания в караван-сарае.
— Остальное сдерешь с шейха Ибрагима ибн Мухаммада! — пошутил я на прощанье.
— Нет-нет, что ты! Мы рады помочь своему правителю! — искренне произнес он.
Что мне нравится в азиатах, так это искренность, с какой они восхваляют своих руководителей любого ранга, а затем проклинают, или наоборот, иногда делая по несколько реверсов.
Барахло перегрузили на кадыргу быстро, а вот с жеребцами пришлось повозиться. Один из артиллеристов получил копытом в бедро и долго катался, завывая от боли, по песчаному пляжу. Я раздал оставшиеся местные мелкие бронзовые монеты зевакам, предложив столкнуть нас в море. Только поднялся на борт кадырги и был убран трап, как все мужчины, кто был на берегу, даже те, кому не досталось монет, дружно налегли и вытолкнули судно на воду. Мы помахали им, они нам и пожелали счастливого плавания. Квадрига какое-то время шла по инерции, пока два рулевых, назначенные мной из рабов-гребцов, как более сведущие в этом, не повернули по моей команде рулевые весла, чтобы лечь на курс зюйд-ост. Вот и все, прощай, Азия! По моей команде гребцы опустили длинные весла в воду, налегли на них, сбившись пару раз. Затем приловчились, и мы довольно ходко пошли против ветра между двумя из трех островков, расположенных напротив порта. Апшеронский залив огражден с востока длинной песчаной косой. У нас ушло часа четыре, пока обогнули ее и легли на курс норд-ост, в полборта к ветру.