Следующее, что я помню — меня держат, как распяленного и засушенного жука, десяток рук, так, что я даже не касаюсь ногами земли, паря в воздухе, а кто-то за моей спиной громко орёт, что если их не выпустят на их корабли, то меня повесят. А перед моими глазами, но как-то смутно, как в тумане, виднелись люди в форме моего княжества, которые целились из винтовок в мою сторону, и даже пушечное медное рыло выглядывало из-за дерева, мрачно уставившись куда-то мне в лицо. Потом меня потащили вглубь дома, двери перед моим лицом захлопнулись, отрезав от радостного солнечного дня, с ласковым солнышком…

— Ты что, правда князь? — из уютного безсознания меня вывели удар по лицу и теплая вода на затылок, от удара меня сразу стало рвать желчью, но стало чуть легче.

— Ты что, правда князь? — отскочив на безопасное расстояние, повторил свой вопрос смутно знакомый человек с окровавленной бородой и неряшливой повязкой на шее.

— Пошёл на х…! — радостно ответил я и меня вновь вытошнило, после чего в голове немного прояснилось. Этого типа я знал. Он носил женское имя Надежда, и был купцом-разбойником, а значит, сейчас будет торговаться.

— Пошёл на х…! — радостно повторил я: — Вешать меня ты права не имеешь, иначе вас всех потом на кол посадят. Меня положено казнить как лицо благородное, не менее благородным мечом, путем усечения головы, и никак иначе. Это вас, быдло, можно вешать за любое место, ваша честь не пострадает, у вас ее все равно нет. А меня только голову рубить или иным, благородным способом, короче, оружием.

Честно говоря, глядя на мертвых и стонущих людей, лежащих на полу и кое как перевязанных, я понял, что моя стрельба из револьверов вслепую была вполне эффективна, просто нападавших было очень много. А сейчас я нахожусь в окружении очень злых на меня людей, и я очень боялся, что меня сейчас деловито укокошат. И хотя, вся моя одежда и обувь была магически усилена, запрограммирована превращаться в жесткий монолит при ударе, шея и голова мои были вполне беззащитны, а вот позорного повешения я не боялся, был вполне уверен, что пока мне будут накидывать петлю на шею, говорить всякие обидные слова, я успею превратить любую веревку в гнилую паклю, что порвется в труху при первом же усилии. Идеальным было бы, если меня повесили в окне второго этажа. Высокий ворот чиновничьего мундира, упиравшийся в скулы, защитил бы шею от перелома, а добежать до своих, выпав из порвавшейся петли, заняло бы у меня не более пары секунд. И поэтому я оскорблял своих врагов, умоляя и заклиная их не бросать меня в терновый куст, то есть, не вешать.