И оно не длилось. Однажды утром, когда я сидела в саду и пила травяной чай, ко мне подошёл один из охранников и протянул конверт, на котором не было подписи, но я сразу узнала почерк — изящный, с завитушками, тот самый, который я видела на письме Марины. Я вскрыла его дрожащими руками, и внутри лежала фотография — Амир и Марина, стоящие вместе в каком-то ресторане, и их лица были напряжены, словно они обсуждали что-то важное и опасное.

Я не знала, что они задумали, но я чувствовала, что это связано с нами. Амир не оставил своих попыток разрушить нашу жизнь, даже после проигранного суда, и теперь он действовал через Марину, пытаясь снова вклиниться в наше счастье. Я сжала фотографию в руке, чувствуя, как гнев поднимается внутри меня, но я не позволила ему захватить меня. Я должна была действовать спокойно и рационально.

В тот вечер я показала фотографию Руслану, и его лицо потемнело от ярости, которую он с трудом сдерживал.

— Они не успокоятся, — сказал он, и голос его был низким и опасным. — Они хотят разрушить нас любой ценой. Но я не позволю им. Я найду способ остановить их навсегда.

— Не делай ничего резкого, — попросила я, беря его за руку. — Мы должны быть умнее их. Мы не дадим им повода для новых атак. Мы просто будем жить своей жизнью, счастливой и наполненной, и это будет лучшей местью.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела уважение и восхищение.

— Ты права, — сказал он. — Мы не будем опускаться до их уровня. Мы будем счастливы, и это будет наш триумф.

Но судьба, казалось, решила испытать нас до конца. Через два дня, когда я готовила ужин на кухне, я почувствовала резкую боль, которая пронзила мой живот, и поняла, что роды начались раньше срока. Я закричала, и Руслан прибежал на мой крик, и я увидела, как его лицо побледнело от страха, но он сразу взял себя в руки.

— Всё будет хорошо, — сказал он, подхватывая меня на руки и неся к машине. — Я рядом. Я всегда рядом.

Дорога до роддома была адом. Каждая кочка, каждый поворот отдавались болью в моём теле, но я сжимала руку Руслана и смотрела на его лицо, которое было сосредоточенным и напряжённым, и это давало мне силы терпеть. В приёмном покое его не пустили сразу, и я слышала, как он кричит на медсестру, требуя, чтобы его впустили, и его голос был полон отчаяния и любви.

Но когда я оказалась в родильной палате, и схватки стали невыносимыми, я вдруг почувствовала, что не могу справиться одна. Я звала его, и он ворвался в палату, несмотря на все запреты, и сел рядом со мной, держа мою руку и шепча слова поддержки, которые были моим якорем в этом шторме боли и страха.