Маша и Дима обошли башню с другой стороны для того, чтобы более внимательно ее осмотреть. Лешка продолжал о чем-то перешучиваться с Таней, а Миша все стоял и смотрел на цифры. Они что-то значат, он точно это знал. В небе еще раз сверкнула молния. Дождь начал капать чуточку сильнее. Три и семь… гром вновь прокатился по двору. «И еще перед этим цифры, что-то вертится в голове, я знаю, я точно знаю, – думал Миша, – что-то очень знакомое». Еще раз взглянув на финальные цифры три и семь, он машинально поднял руку, чтобы посмотреть на часы. Семь часов и тридцать шесть минут. Секундная стрелка на циферблате заканчивала свой круг. Что-то очень неприятное зашевелилось внутри Миши. Грудь неожиданно сдавило. Он еще раз посмотрел на цифры на стене. На тот самый участок, который не давал ему покоя: три, семь, а перед ними единица и девятка. А затем опять на часы. Секундная стрелка закончила свой круг, и часы показали ровно семь часов тридцать семь минут. Из-за пазухи, под курткой Леши раздалось шипение. Но Лешка ничего не слышал и продолжал едва слышно о чем-то болтать с Таней. Миша дрожащими руками схватил Лешу за грудки и взглянул на него испуганными глазами. Леша замер. Из-за пазухи в куртке Леши раздались обрывки фраз, произнесенные все тем же знакомым Мише сухим мужским голосом. Медленно достав дрожащей рукой рацию из куртки, Леша, не веря своим глазам и ушам, уставился на нее. Таня замерла рядом. Шипение, треск и голос:
– …переулок…
Изумленная троица встала словно вкопанная. По их спинам пробежал неприятный холодок. Услышавший шум Дима поднял голову и шепотом произнес объяснявшей ему что-то Маше:
– Ну-ка погоди…
С изумлением на лице он подошел к остальным ребятам. Маша встала подле него. Собравшись вокруг рации, которая тихонечко шипела, ребята уставились на нее словно завороженные. Свист, треск, сильное шипение и отчетливый мужской голос, перебиваемый сильными помехами:
– Камская… Семнад… линия…
Компания ребят все еще стояла перед рацией с открытыми ртами не в силах хоть что-то выдавить из себя. Теперь холодный и обволакивающий страх чувствовал не только Миша. Еще через некоторое время рация вновь завыла и выдала уже гораздо более четкий и ясный голос, хоть все еще и перекрываемый изрядными помехами:
– Семнадцатой линии… Среднего проспекта.
– Это он, я же говорил! – застонал Миша. – Это он!
– Я не понимаю, – перебил его Лешка. – Нет, стой, подожди, тут какие-то помехи, это странно, это какая-то глупость, может, просто кто-то шутит?
– На нафиг такие шутки! – вскрикнул Миша. – Это вообще не смешно!