Ему даже снилось недавно, что он снова на том перекрёстке, вот уже жёлтый, красный, он давит на тормоз, но педаль проваливается в пол без всякого сопротивления. Фургон набирает ход, он сейчас влетит на перекрёстке прямо в поток машин. Но город исчезает, индеец всё так же давит на тормоз, фургон несётся всё быстрее прямо к обрыву, о который, ревя, бьётся холодное зимнее море.

Хуц-Ги-Сати его не видит, но знает что оно там.

— Что, сынок, никак не остановишься? — отец сидит на пассажирском сиденье, смотрит прямо перед собой. Голова его медленно поворачивается, и Хуц-Ги-Сати кричит от ужаса.

Он проснулся среди ночи, один, прошлёпал в ванную, долго плескал в лицо холодной водой, тёр шею.

Так до утра и не заснул, ушел затемно в гараж.

Ему повезло — был рейс в Чикаго и Хуц-Ги-Сати вцепился в него мёртвой хваткой. Выторговал у менеджера шесть часов за свой счёт, как-то отбрехался, гнал, наплевав на все ограничения везде, где только было можно.

Пока разгружали фургон, ждал, раскачиваясь на сиденье, ни о чем не думая, ничего не понимая. Подпрыгнул под потолок, когда в водительскую дверь грохнули кулаком.

— Проснись, вот бумаги, давай, освобождай площадку.

Он не глядя сунул бумаги в бардачок, дал по газам. Когда подъезжал к перекрёстку, на котором надо было свернуть к залу собраний Керука, руки вспотели так, что пришлось вытирать. Показалось, что он снова в том своём сне. Он осторожно нажал на тормоз и чуть не застонал от облегчения. Тормоза работали.

Он знал, что ещё слишком рано.

Но все равно толкнул дверь.

Она оказалось открытой.

— Входи, кто бы ты ни был, — услышал он знакомый голос…

* * *

— … и теперь я уже ничего не понимаю, — Хуц-Ги-Сати сидел, сложившись пополам на стуле, стискивал руки, раскачивался, и говорил, говорил, снова и снова повторял, как они встретились с Машей, то есть с Джиналатк, выпрямлялся, пытался показать, как там, в зимнем лесу они сами провели обряд имянаречения, а потом…

Перескакивал на то, как он решили перебираться в САСШ.

И как всё начало валиться, ну, знаете, как костяшки в домино. Их ещё так расставляют петлями, а потом, хопа, одну толкают, она толкает другую, они падают все.

Он говорил о том, что происходит с Машей, ну, что он не понимает вообще, что происходит, а ещё эта работа, и деньги, которых не хватает ни на что, вообще, и эти левые заработки. Несколько банкнот он попытался сунуть Керуку и тут же схлопотал подзатыльник.

Старый индеец тяжело поднялся, похлопал Хуц-Ги-Сати по плечу.

— Я не твой отец и не могу его заменить. Да и пытаться не буду, у каждого есть лишь один отец. Я не могу посоветовать тебе, как идти тем путём, по которому ты идёшь. Я лишь скажу, что здесь ты нашёл людей, которые хотят справедливости для нашего народа. Мы хотим, чтобы никто никогда не оказался в таких обстоятельствах, как ты и твоя скво. И на месте всех тех людей нашего народа, кто живёт задавленный той системой, что отняла у нас всё. Сегодня я буду об этом говорить и мы будем обсуждать дела, в которых участвуют лишь те, кто твёрдо решил бороться. Будешь ли ты слушать?