А тут, ты смотри, о ноже подумал, а мысли вон как закрутило. Ну да, у самого-то отвёртка на кармане, даже складень опасается таскать. Если баззи со складнем копы примут — начнут душу мотать, а ему сейчас это никак нельзя. В банк стуканут, а там решать что он «рисковый» и процент повысят. И, всё, труба ему.

Ладно, не до того. Вот, наладит он тут жизнь, свой бизнес заведёт, тогда и книжки, может, начнёт снова читать.

Правда, для этого надо из «баззи» в гражданина, в «цивви» перейти.

Снова, не о том.

Ствола у него теперь нет, и как его искать, непонятно. Не подойдёшь же к Мануэлю снова — братан, я тут из пушки, что ты мне продал, завалил какого-то чудилу, пришлось выкинуть, продай ещё…

Словом, пару ночей он в боксе ночевал. На станке помудрил кое-что, и из рессорной стали себе выточил подобие шакатса. Грубое, конечно, и размерами поменьше. Больше получилось похоже на рукоять, из которой выходили два почти одинаковых коротких клинка. рукоять изолентой обмотал. Чтоб рука точно не скользила. Лезвия короткие, такими не резать, бить, колоть.

Зато, ножны из обрезков обшивки сидений получились неплохие. Попробовал несколько раз — за рукоять дёргаешь резко вниз, ремешки, которые пропустил через несколько отверстий, расходятся, или рвутся, и нож в руке.

Потом, конечно, снова надо шнур вдевать, или новый вставлять, но он нож мастерил не колбаску резать.

Повесил на прочный нейлоновый шнур под рубаху, и с той поры снимал только, когда домой приходил. Шнур через ремешки пропустил, которыми ножны крепил. Некрасиво, зато работает.

Правда, уже неделю с лишним он дома, считай, и не появлялся.

После того, как Машка запустила в него кружкой, а он её чуть не убил.

И за дело, подумал он, набычив лоб.

Сзади засигналили — зелёный загорелся.

Он не спеша прибавил газ, постарался выкинуть воспоминания из головы.

Ни черта не получалось.

Первую неделю он сам себя убеждал, что это у Машки все от того, что она ещё не пришла в себя после больницы.

Что с работой у неё труба — осталась всего одна кафеха, заработок меньше, вот она и психует.

Но от неё стало иначе пахнуть.

И от одежды, и от неё самой.

Пропали запахи моющих средств, мыла, хлорки, или чем там она ещё мыла-драила. Исчезли запахи подгорелого масла и жира, и пятна, которые иногда появлялись, если она была в ночную в той забегаловки, где её разносчицей ставили.

От одежды пахло табачным дымом, тяжёлыми сладкими духами, какой-то… не то пудрой, не то чем-то ещё приторным.

И — таким же тяжёлым мужским потом, какой бывает у возбуждённых мужиков на бабе.

Одышливых жирных потных тварей.