Что именно делать, для чего ему парни из AIM — он, честно говоря, и сам не смог бы объяснить. Но они были частью его жизни в том, привычном мире, и он тянулся к этому привычному.

К авторитету Человека-без-Лица, к привычной объединяющей ненависти, понятным врагам и жизни, где есть только ты. И — твои соратники по борьбе.

Хотя, — задумался он вдруг, — была ли эта борьба-то?

Но тут же прогнал непрошенные сомнения.

И сосредоточился на дороге.

* * *

Сложнее всего оказалось продать «Медведя».

Поначалу, как узнал, встал на дыбки дед-сторож.

— Ты, Дима, чего удумал? Какая емегранция⁈ Куда Мишеньку продавать⁈ Да я поперёк ворот лягусь! — завёлся старик.

Обиделся даже!

А всего-то Хуц-Ги-Сати хотел его попросить, мож, знает, кто возьмёт?

Недорого отдаст. Там и не продажа ведь даже, а передача прав, ну и ещё какая-то чешуя, о которой ему тёрли в банковской конторе.

Не, ни в какую.

Ушёл к себе в коморку, дверью хлопнул.

Поболтался в «Старом сапоге», где дальнобои любили собираться, попробовал там поговорить. В итоге нарезался до изумления, говорили, хотел бить всем морды, кричал что-то о других мирах. Мужики заволновались, мол, колоша белку словил. А всем известно же, ежели колоша белку словит, то это хуже чем чукча.

Чукча просто в углу будет сидеть и тыкать ножом в каждого кто подходит.

— На такого, — со знанием дела рассуждал Слава с позывным «Казак», — матрас просто кидаешь, пока он его тыкает ножиком, ты его и пеленаешь. Был у нас такой, когда в Турбате стояли. Хороший мужик, но как выпьет — хоть святых выноси.

— Вот мы тебя, Дима, и вынесем вместо святого, — ржал Казак, пеленая индейца его же курткой, — потому как колоша, он выпимший хуже самоеда. Он на тебя сам бросаться будет! Я об такого, помню, приклад «фёдора» сломал, эт ж надо!

В общем, не стали городового звать, отволокли к дому, у двери поставили, да в дверь постучали.

Там его Маша и нашла.

Протрезвел, понял, придётся через лизинговую контору продавать. А там копейки дадут.

Махнул рукой, а, ничего ему тут не надо!

Не позволю себя унижать!

Подписал бумаги, что не позднее чем через месяц передаст приказчику конторы ключи от транспортного средства в надлежащем состоянии.

И в рейс ушёл.

Вернулся, усталый до чёртиков — конец февраля вроде и не пора ещё весне нос казать, а, вопреки всем правилам, днём растеплело, ночью, известное дело, подморозило. Едва не ушёл в обочину.

Спать хотел, жрать хотел, едва ключом в замочную скважину попалю.

Открыл, а из кухоньки голоса.

Мужской. Вроде и знакомый, и не поймёшь, чей.

И Машкин. Да ласковый такой.

Затылок сразу налился горячей тяжестью, рука зашарила по стене — искала биту для лапты. В лапту Хуц-Ги-Сати не играл, но пару бит, как представилась возможность, прикупил. Одну в «Медведя» положил, вторую в прихожей поставил.