Откуда они здесь?

Почему они — вон, на тех голубых наличниках, и на том здоровом, в два этажа доме⁈ — и вместе с какими-то дурацкими петушками и завитушками⁈

Людей было немного, и Хуц-Ги-Сати решил, что утро раннее, а день рабочий. Когда выходили, на часы он не смотрел, не до того было — взгляд приковал непривычно большой портрет усатого мужика в парадном мундире.

И то, чего ни в одном полицейском участке нормального мира не было — иконы. Хуц-Ги-Сати знал, что это такое, поскольку не раз до хрипоты спорил со стариками, хоть и не пристало так говорить с почтенными людьми, убелёнными сединами.

Но Хуц-Ги-Сати достаточно было увидеть у них на шее крестик, чтобы глаза налились кровью.

Как они могли предать веру предков!

Всю мудрость о сотворении мира, великую науку жить в единении с природой, завещанную теми, кто ушел в иные миры!

И не просто предать, а перейти в веру бледнолицых, с которыми они воевали много десятков лет — в православие!

А здесь, вот они, эти самые иконы в полицейском участке.

И говорят на русском.

Все вокруг.

— Здравия, Пал Евграфыч! — благородного вида старик с широкими покатыми плечами почтительно обратился к копу, — загляни ты ближе к вечеру, ну сил нет, пацаны опять заполночь горланят.

— И тебе здравствовать, Святослав Дементьевич. Концовские, что ль?

— Да там и концовские, и колоши! Я и не против, дело молодое, но что ж под окнами-то!

Дед говорил и говорил, копы кивали головами, слушали внимательно, а Хуц-Ги-Сати не мог отвести глаз от старика. Точнее, от его широкой груди. Погода стояла тёплая, и на старике были широкие штаны, синие, вроде джинсов, только покрой чуть иной, рубаха с воротом-стойкой, украшенная всё тем же странным узором, в котором сплетались настоящие тлинкитские плавные линии и образы, и непривычные — с ломаными линиями, соединяющимися в хитро ветвящиеся кресты. Шляпа на нем была мягкая, настоящая тлинкитская, с бронзовокожего морщинистого лица смотрели ясные мудрые глаза настоящего Великого Предка. Но почему у него такое имя⁈

Старец оглаживал густую седую бороду — но тоже странную! Широкую, спускавшуюся до середины груди.

Но самое главное — седые пряди ложились на ножны настоящего шакатса, грозного оружия, передававшегося в родах от воина к воину!

Ножны были потёртые, рукоять обтянута такой же потёртой кожей. Перед ним был уважаемый воин, получивший право носить шакатс! Но что рядом с этим знаком настоящего тлинкита делал крест, какой носят белые поработители его народа⁈ Крест был, похоже, серебряный, массивный, с плавными обводами концов перекладин. На такой же массивной цепочке искусного плетения.