Хуц-Ги-Сати равнодушно смотрел на здоровенную золотистую бляху на широкой цепи, ждал.

— Что ж, Павел Евграфович, — судья осмотрел комнату, будто только сейчас увидел и простые деревянные стулья, выставленные в пять рядов, и людей в комнате, — время раннее, как видите, зрителей нет, даже госпожа Сосновцева не смогла посетить нас в столь ранний час.

Он со вздохом шлёпнул ладонью по папке.

— И что ж мне с вами делать, мещанин Смирнов? — судья подпёр щёку кулаком и воззрился на Хуц-Ги-Сати.

Тот сжал зубы. Сейчас начнётся унижение… Что ж, он уже проходил это в том настоящем мире, переживёт и теперь. Будет молчать.

— М-да… как обычно. Молчите, мещанин Смирнов, — он снова открыл папку, поворошил листы, — а между тем, вам надо говорить большое спасибо нашей доблестной полиции. Ибо, после душевной беседы, проведённой нашим многоуважаемым городовым и его молодым, но очень, — тут судья хмыкнул чему-то своему, — активным коллегой Мстиславом Николаевичем Горюновым…

Индеец покосился на молодого копа. Тот потупился и всем своим видом выражал скромную и мужественную готовность служить закону.

— В общем, господа Возников Трофим Викторович и Легостаев Инокентий Спиридонович свои заявления забрали, потому такие отягчающие обстоятельства, вроде членовредительства и хулиганства мною, мировым судьёй то есть, рассматриваемы быть не могут.

Судья потёр переносицу.

— А за непотребные речи, пребывание в общественном месте в пьяном виде, а также порчу чужого имущества путём разбития стеклянной пивной кружки о неустановленный тяжёлый и очень тупой предмет я назначаю наказание в виде пятнадцати часов общественных работ, а также выплату компенсации владельцу означенной кружки мещанину Владимирову, хозяину трактира «Три сосны» в размере одного рубля сорока двух копеек.

Судья встал, потянулся.

— Всё, свободны.

— И, уже в спину индейцу.

— Заканчивай буянить, Дмитрий Христофорович, Христом богом тебя прошу.

* * *

Всю обратную дорогу Хуц-Ги-Сати молчал и был задумчив.

Ни слова не сказал даже когда городовой и отчего-то такой же погруженный в свои мысли Горюнов провели его через комнату с клеткой-«обезьянником», толкнули дверь — за ней оказался короткий коридорчик, в конце которого оказались две маленькие камеры. Почти такие же, как обезьянник, но в этих были ещё им откидные столики, на койках — тонкие матрасы, аккуратно свёрнутые одеяла и даже подушки.

— Ладно, Дима, распорядок знаешь, заселяйся, потом Горюнов тебя в душ отведёт, переоденешься, да и после обеда приступишь к благоустройству родного Бобровска.