Гость Сауда поехал за ними, а я попросила водителя отвезти меня сразу к тому месту, где мы будем ужинать.
Машина останавливается на вершине бархана.
Выйдя на улицу, покрываюсь мурашками.
Стараюсь не частить с поездками в пустыню. У меня такое ощущение, что между нашими встречами нужен перерыв. Мне так точно.
Поднимаю руку с раскрытой ладонью, давая охране и слугам понять, что за мной ходить не надо. Пара человек, которые уже сделали шаг, возвращаются на свое место.
Бреду по бархану. Хочу начать говорить, но боюсь, что за словами польются и слезы, а макияж не водостойкий. С другой стороны, если я его испорчу, могу в любой момент сесть в машину и уехать домой. Никто меня не осудит. Ни брат, ни его жена. А до гостя мне дела нет.
Почти нет…
Когда мы встретились в гостиной, внутри меня что-то чувствительно дернулось.
Я смотрела ему в глаза всего пару секунд, но у меня было стойкое ощущение, что я уже их видела. Что они уже смотрели на меня. Прожигали. Заставляли трепетать.
Но ведь не могло же такого быть.
Когда услышала его имя, провела параллель с преподавателем в моем университете. Но это был не он, я знаю наверняка.
Сажусь на край бархана и сразу набираю в ладони теплый песок. Закрываю глаза. Слушаю и слушаю, но она молчит. Как будто ждет, что я заговорю первой.
Судорожно втягиваю в себя воздух.
– Абид любил смотреть на мою боль, – произношу шепотом. Мне и не обязательно кричать. Я знаю, что пустыня услышит, даже если я не пророню ни звука. Достаточно шевелить губами. – Он наслаждался каждым мгновением моих страданий. Особенно ему нравилось, когда меня насиловали его солдаты. Пять-семь человек, терзающие меня целую ночь. Они творили что хотели, – выдавливаю из себя и сцепляю зубы.
Меня начинает трясти. Я знаю, что все это – часть моей собственной терапии. Она гораздо эффективнее той, что была у меня с психотерапевтом. Потому что здесь никто не будет смотреть на меня с ужасом в глазах. Доктор Джонсон изо всех сил старалась не показывать своих чувств, но она тоже человек, и реакции непроизвольно все равно проскакивали.
Пустыня же может только вздыхать и петь. И это именно то, что мне так нужно, чтобы очиститься и пережить весь тот ужас, через который меня, словно голую по стеклу, протащил мой бывший муж.
– Он всегда оставался в той же комнате, – продолжаю, когда болезненный спазм в горле наконец ослабевает. – Ходил вокруг, чтобы рассмотреть все с разных ракурсов. Насколько больным нужно быть, чтобы наблюдать, как твою жену одновременно насилуют двое-трое мужчин, пока остальные смотрят и готовятся сделать то же самое? – Кривлюсь от отвращения. – Но потом я поняла, что могу противостоять ему. Смогу посмотреть в лицо и… улыбнуться. Страшно даже представить, как выглядела эта улыбка, – грустно усмехаюсь. – Но главное, что это его задело. Он взбесился и выгнал всех в ту ночь еще до наступления рассвета. Он побил меня. Сильно. Сломал два ребра. Пинал ногами. Он делал все, чтобы я не могла встать с постели без посторонней помощи. Потому что испытывал удовольствие, видя мою беспомощность.