Я покачал головой — даже стражникам столицы я не собирался сдаваться просто так. Что же касается их метода проверки, он звучал довольно разумно. По крайней мере для того, кто слушал рассказы Мясника. Если кто-то по своей воле лишил человека жизни, это отразится на его душе. Стражник не увидел во мне ничего кроме чистоты и спокойно зачел все нанесенные раны в качестве самообороны. Все-таки хорошо, что я не стал никого убивать.

— Еще вопросы? Возражения? — десятник обвел взглядом собравшуюся толпу. И это вызывало уважение: несмотря на доверие к чистоте, он был готов услышать мнение и со стороны. К несчастью для разбойников, их никто не поддержал.

— Может быть, уедем? — тихо попросила Агата, когда я вернулся на Костлявого.

Я кивнул, уже догадываясь, что будет дальше. Мы двинулись к центральной площади столицы, а позади раздавались характерные звуки. Десятник попросил первого разбойника открыть рот, тот отрицательно замычал в ответ. Потом был звук скрежета стали по кости — ему разжали челюсть. Булькающий звук и пронзительный до тошноты запах скверны.

Теперь я знал, как именно лишают чистоты в столице. Два глотка скверны в глотку, и дальше она просто выжигала все, что успел развить в себе человек. А заодно и его самого. Те, кто послабее, умирали, те, кто посильнее, лишались всего и становились обычными людьми. Скверна — страшная вещь, но в то же время она и просто инструмент. Твари используют ее, чтобы нести зло и смерти, Братство использует ее же, чтобы убивать тварей и защищать род людской. Асторга заливал ее в глотки, чтобы подчинить себе помощника судьи и нарушить закон, десятник же, наоборот, этот закон исполнял.

Может, и сила нежити не так ужасна, как я все это время думал?

От последней мысли меня бросило в пот, а проклятое сердце зашлось довольным хохотом. Ему-то точно все понравилось.

— Ману… — Агата дернула меня за рукав. — Спасибо, что защищаешь меня. И обязательно возвращайся. Мы с госпожой будем тебя очень ждать! И она, и я!

Огромные васильковые глаза блеснули с неожиданной силой, я не удержался, нагнулся и крепко обнял эту отчаянную девчонку. Та сначала радостно пискнула, а потом стала сосредоточенно выпутываться, яростно бормоча, что я ее позорю. Настроение разом скакнуло вверх. Наверно, в такие моменты и нужно прощаться?

До площади Карла Великого оставался всего один поворот, и я решил, что дальше можно пройтись и пешком. Соскочив с Костлявого, я передал его сверкающей в солнечных лучах девочке. Она замерла, словно не веря, что я уйду, так ничего и не сказав. А и ладно…