– А они всё травят и травят, – доверчиво сообщает она.

– Кто травит? – теряю нить рассуждения я.

– Соседи, – её блуждающий взгляд, наконец, фокусируется на мне.

– Кого травят?

– Меня, милочка, меня! – причитает бабуля. – Я и в горгаз писала, и в водоканал, и…

– Президенту? – подсказываю я.

– Да, а кошку-то так и не нашли, – вновь вздыхает она.

– Не нашли? – совсем потерялась я.

– Нет. А они всё травят и травят…

Я понимаю, что наш диалог выходит на второй круг, и решаю всё же уйти.

– Мне пора, – говорю я поднимаясь.

– А ты кошку мою найдёшь? – вдруг хватает меня за руку она. – Найди, пожалуйста. Они же её заберут. И где потом искать? Президенту только писать… Найди, пожалуйста.

– Я найду, – беру её за руку, жалею по сухонькой ладошке. – Обязательно найду и покажу её вам.

– Хорошо, милочка…

Я поднимаюсь, оборачиваюсь и вижу Стужева. Он стоит, прислонившись к углу, сложив руки на груди.

– Ничего, что я с ней говорила? – спрашиваю я, подходя к нему.

– Ничего, – глядит на меня как-то странно он. – Она давно одна. Дети к ней не приходят. Отпускать отсюда её нельзя. Она в последний раз газ открыла, хотела с соседями бороться. А кошка уже давно умерла. Старая была. У меня доживала.

– Мне так жаль её, – сдерживая всхлип, зажимаю рот рукой.

Как-то вмиг все мои проблемы не то что поблекли, а просто перестали существовать. Разве важно, что тебя бросил какой-то мужик, если тебя бросили дети? Разве важно, кто тебя предал, если ты всю жизнь будешь искать давно мёртвую кошку, потому что она единственное твоё близкое существо?

– Я хочу подышать, можно? – просительно смотрю я на психиатра.

– Можно, – кивает он. – Иди за мной.

Я семеню за ним, пока он шагает широкими уверенными шагами. Мы останавливаемся возле белой двери без опознавательных знаков. Степан Васильевич заходит в комнату, а я жду в коридоре, не зная, можно ли мне туда. Через минуту он выходит с курткой в руках.

– Надень, – он подаёт мне её, и я легко ныряю в рукава, закутываюсь в уютную одежду.

– Спасибо.

Мы спускаемся по лестнице на несколько пролётов, я даже не считаю, насколько именно. А потом выходим в курилку. Мне сразу это понятно, потому что урна полна окурков, и на утоптанном снегу тоже они. А само пространство дворика едва ли можно назвать большим.

– Только у меня нет сигарет, – говорит он, пристально глядя на меня.

– Мне не нужно, – оборачиваюсь к нему. – Спасибо.

Он только в своей докторской одежде, а я в его куртке. Так что да, тут есть место для благодарности. И он вывел меня сюда, хотя, понятное дело, не должен.

– Почему ты подошла к ней? – спрашивает вдруг он.